| главная | ссылки | контакты | гостевая | ENGLISH | FRANÇAIS


Мэрилин Монро / Marilyn Monroe
содержание

В пятницу вечером Ричард Адлер, композитор и продюсер, который режиссировал церемонию принесения поздравлений и пожеланий президенту, пришел в апартаменты Мэрилин, чтобы за белым роялем провести с ней репетицию. Как вспоминал Роберте, «Мэрилин добрые гри часа подряд не уставала раз за разом повторять «Happy birthday to you»... Адлер все больше беспокоился, поскольку боялся, что Мэрилин будет выглядеть слишком чувственно. Он даже вызвал Питера Лоуфорда, дабы тот попросил Мэрилин вести себя не столь провоцирующим образом. Но она, само собой разумеется, только мило улыбнулась в ответ и дальше продолжала разучивать песню так, как считала нужным». В субботу вечером «Мэдисон-сквер-гарден» заполнили пятнадцать с лишним тысяч человек, каждый из которых заплатил от ста до тысячи долларов за билет на огромный прием по случаю дня рождения президента, доход от которого должен был покрыть дефицит, образовавшийся в Национальном комитете демократической партии после президентской кампании 1960 года. Джек Бенни, элегантный и остроумный ведущий вечера, нечто среднее между конферансье и церемониймейстером, представил исполнителей: Эллу Фицджералд, Джимми Дюрана, Пегги Ли, Генри Фонду, Марию Каллас, Гарри Белафонте, Майка Николса и Элейн Мэй, — но, когда подошла очередь Мэрилин, пришлось сделать музыкальную паузу, потому что актриса, как обычно, опаздывала. Наконец она прибыла в «Мэдисон»; стилист Микки Сонг, занимавшийся прическами братьев Кеннеди, в последний момент поправил ей волосы, и Мэрилин была готова к выходу на сцену. «В связи с ее опозданием мы постоянно все меняли, — вспоминал Уильям Эшер, ассистент режиссера вечера, — и комик Билл Дана предложил, чтобы Питер Лоуфорд объявил ее как «запоздалую Мэрилин Монро». Питер послушался его. Наступила историческая минута, один из самых странных и наиболее нервных моментов, зафиксированных телекамерой: Мэрилин, с трудом шевелящаяся в своем суперобтягивающем платье, дюйм за дюймом перемещается по направлению к подиуму, а Лоуфорд говорит: «Мистер президент, а вот и запоздалая Мэрилин Монро». Сняв накидку из горностая и показавшись в наряде, про который Эдлай Стивенсон сказал «только кожа и бусинки», разволновавшаяся Мэрилин начала петь «Нарру birthday to уоu». Это не было, как опасался Адлер, претенциозное или неприличное исполнение; все было исполнено с небольшой одышкой, словно бы запыхавшись, и с тонким намеком на пародию — как будто звезда относится к затертым фразам с легкой иронией. Но разве молодой и элегантный президент не заслуживал новой интерпретации музыкальных пожеланий, чего-то отличного от исполнения, которое он, надо полагать, слышал уже во время узкосемейного приема в день, когда ему исполнилось лет семь? Публика начала вопить, ликовать и что-то выкрикивать уже после первого куплета, который был исполнен так, словно Мэрилин пела в прокуренном ночном клубе; актриса же в ответ на такую реакцию чуть не подпрыгнула от радости и, поднимая руки, воскликнула: «Все вместе!» Под аккомпанемент второго хорового фрагмента в зал внесли огромный, высотой более двух метров торт с сорока пятью свечами, который высоко держали на вытянутых руках два крепких кондитера. Мэрилин завершила свое выступление короткой благодарностью, пропетой на мелодию песни «Спасибо за память»: Спасибо президенту лично За все, чего сумел достичь он, За выигранные им сражения, За кланов и клик поражение... В ходе своего двадцатиминутного выступления Кеннеди поблагодарил каждого из исполнителей по отдельности и, в частности, сказал: «Мисс Монро прервала съемки картины, чтобы прилететь сюда с самого Западного побережья, и посему я сейчас уже могу спокойно отправляться на пенсию — после того как она настолько потрясающе пожелала мне здоровья». Это был один из тех многочисленных фрагментов речи Кеннеди, которые вызвали всеобщий смех, а все его выступление в целом являло собой, как обычно, сплав элементов политики, риторики, юмора, ободрения слушателей и серьезных напоминаний о важных общественных проблемах. Потом за кулисами актеры и исполнители общались с президентом. Мэрилин, которая на этот вечер пригласила в качестве своего гостя Исидора Миллера, представила старика Джону Кеннеди. «Мне хотелось бы представить моего бывшего тестя», — сказала она с гордостью. После окончания торжественного приема состоялся частный банкет — в доме Артура Крима и его жены Матильды; последняя вспоминала, что «Мэрилин приехала в узком платье, обшитом цехинами, которые выглядели так, словно их прицепили прямо к коже, поскольку сетка была телесного цвета». Джордж Мастере добавил, что «Мэрилин шествовала в платье, запроектированном модельером Жаном Луи. Оно блестело от всяких украшений, но одновременно было элегантным и тонким, даже рафинированным, в этой своей наготе — словно бы отсутствие нижнего белья было самой что ни на есть привычной штукой под солнцем». В тот вечер она больше всего заботилась о том, чтобы в шумной толпе гостей Исидору было где присесть и чтобы его тарелка была полна еды. В некотором смысле этот вечер был для Мэрилин Монро необычайно существенным. Потерянная девочка не только нашла, по крайней мере ненадолго, свое место в замке короля, находящемся в Камелоте, — ведь сбылся наяву сон, не раз возвращавшийся к ней в детстве. Только что Мэрилин стояла почти нагая перед своими поклонниками, совершенно не испытывая стыда и будучи почему-то невинной, как голубка. «В ней была трогательная мягкость, — сказала Матильда Крим. — Ну что тут сказать? Просто она выглядела невероятно красивой».

ГЛАВА 21 Май — июль 1962 года

В воскресенье, 20 мая, через день после большого нью-йоркского представления, Мэрилин поспешно вернулась в Лос-Анджелес, где в своем доме на Пятой Элен-драйв застала Юнис Меррей, спокойно готовящей для нее ужин. Экономка, по-видимому, поняла (или так объясняла другим), что чек и увольнение означают всего лишь отпуск, из которого она только-только возвратилась, и с готовностью принялась выполнять свои обязанности. Мэрилин, утомленная и искренне обрадованная, что нашелся человек, который разбудит ее утром, приготовит завтрак, проведет пару необходимых разговоров по телефону и займется всякими домашними мелочами, обошла молчанием вопрос об увольнении, к которому уже больше не возвращались. На следующий день утром она прибыла на съемочную площадку и после того, как продюсер, режиссер и вся группа приняли ее холодно, работала на протяжении восьми часов. Все знали, что ей грозит, но лица, ответственные за реализацию картины, по-прежнему испытывали трудности с ее производством. Прежде всего, еще не был окончен сценарий, а они ставили отсутствие профессионализма в вину ей, как Мэрилин с сарказмом сказала позднее Пауле. В принципе, она совершенно справедливо подозревала свою съемочную группу и все руководство «Фокса»: ведь полная бездарность дирекции в течение последних недель реализации фильма и типичное для неопытных менеджеров отсутствие эффективности и результативности действий, совершаемых как на съемочной площадке, так и вне ее, подсказывают, что речь шла лишь об оправдании решения Гулда, который распорядился: Мэрилин уволить, а картину положить на полку. Несмотря на все замешательство, 21 мая, в понедельник, Мэрилин попросили еще несколько раз повторить сцену с детьми, поскольку Дин Мартин опасался простуды. В отчете о ходе производства фильма за вторник зафиксировано, что Мартин «явился на работу, но Мэрилин Монро, опасаясь инфекции, по совету своего врача отказалась работать с Мартином до тех пор, пока тот не выздоровеет». Но в этот день она до обеда непрерывно работала, снимаясь средним и крупным планом в сцене разговора с детьми около бассейна. В среду и четверг Мартин продолжал лечить свою простуду, оставаясь до пятницы дома. Мэрилин честно отработала эти три дня, а то, что она сумела сделать за это время, по предположениям всех ее коллег, могло вызвать международную сенсацию. Итак, в среду, 23 мая, Мэрилин оказалась на съемочной площадке единственной актрисой, поскольку работа шла над сценой, в которой Эллен Арден, ее героиня, считающаяся пропавшей без вести, после возвращения домой плавает ночью в бассейне. Во время купания за ней должен был наблюдать муж — из окна спальни, расположенной наверху, где он находился со своей новой женой. В результате происходит взаимное безмолвное «общение» Эллен и мужа, а также забавное объяснение — с помощью жестов и мимики, чтобы предотвратить раскрытие факта присутствия Эллен. Словом, 23 мая с девяти утра до четырех часов дня (за исключением двадцатиминутного перерыва на ленч) Мэрилин находилась в бассейне, плескаясь в воде, плавая, брызгаясь и покачиваясь на волнах, в то время как группа все время снимала кадры крупным, средним и общим планами, без конца повторяя их. Сценарий предусматривал, что Мэрилин будет купаться голой, и благодаря ее раздельному бикини телесного цвета удалось легко добиться эффекта наготы. Появилась, однако, некоторая проблема. Когда оператор Уильям Дэниеле хотел на общем плане снять Мэрилин, сидящую спиной к нему на краешке бассейна и вытирающую волосы, то заметил в окуляре камеры застежку лифчика. Он сказал об этой небольшой накладке Кьюкору, который подошел к Мэрилин. И вот актриса ради одного этого простенького кадра, снимаемого со спины, без секунды колебаний сбросила верхнюю половину купального костюма. Через несколько мгновений кадр был без всяких помех снят. Но тут Мэрилин пришла в голову одна идея — мысль, вполне естественная для женщины, которая в 1949 году обнаженной позировала на красной шелковистой ткани перед фотографом Томом Келли, которая в 1954 году позволила, чтобы в кинокартине Билли Уайлдера порыв воздуха высоко взметнул подол ее платья, и которая совсем недавно предстала весьма скудно одетой на приеме, устроенном в честь президента страны. Итак, Мэрилин предложила отснять такие сцены, которых и в помине не было в сценарии (и не могло там быть, поскольку, как она отлично знала, в 1962 году пресловутый Кодекс кинопроизводства никогда не позволил бы использовать их). Но для рекламы — для придания картине огласки по всему миру — почему бы в следующей сцене не показать, как она, обнаженная, кутается в голубой бархатный шлафрок? В конечном итоге, она ведь перевоплощалась во многих персонажей; так почему же сейчас ей нельзя стать Афродитой, являющейся взору из волн? Это не будет стоить ни цента, а может принести миллионы: достаточно намекнуть, что Мэрилин Монро вскоре предстанет в таком виде перед зрителями в картине «С чем-то пришлось расстаться», и дать при этом понять (отклоняясь от истины), что появится не просто неглиже, а нагишом, как она будет изображена на соответствующем снимке в журнале. Кьюкор посчитали это хорошей идеей, и теперь уже все быстро завертелось. Спешно были вызваны двое фотографов, не связанных ни с какой редакцией (Уильям Нудфилд и Лоренс Шиллер), чтобы сделать снимки совместно с фотомастером «Фокса». Неполный час Мэри-пин фотографировали в разных ракурсах и с разных точек — но ни разу не показали ее целиком обнаженной, ни спереди, ни сзади. К концу дня актриса чувствовала себя ужасно уставшей, но съемочная группа устроила ей овацию, а Кьюкор даже обнял ее. «Полагаешь, это было в дурном вкусе?» — спросила Мэрилин у Агнесс Фланеген по дороге в гримуборную. «Я сказала ей, — призналась потом благовоспитанная ирландская дама, — что в этом не было ничего двусмысленного». В четверг, 24 мая, Мэрилин снова была на съемочной площадке; оператор делал наезды, а также отснял два кадра через плечо Сид Чарисс — и все это несмотря на то, что после слишком долгого пребывания в бассейне у нее побаливало ухо. Мартин хворал уже четвертый день, и все планы приходилось в последнюю минуту перекраивать, но никто не брал этого близко к сердцу: картина опаздывала всего на девять дней, которые поддавались легкому обоснованию (особенно в свете новой и нешаблонной рекламной кампании). Чтобы двинуть производство ленты дальше, нужно было только поскорее закончить неясный и запутанный сценарий. 25 мая, в пятницу, не обращая внимания на повышенную температуру и на выделения, сочащиеся из правого уха, Мэрилин отработала без единого словечка жалобы, отыграв с Мартином и Чарисс в восьми трудных сценах. Разговаривая с великолепно имитируемым шведским акцентом, героиня Мэрилин хотела, чтобы в собственном доме ее считали домработницей, прибывшей из другой страны. Материал этого съемочного дня, не использованный для монтажа, предоставляет неопровержимые доказательства большого и недооцененного таланта актрисы: Мэрилин сказала, что она желала спародировать мимику Греты Гарбо, и ей это удалось. Теперь Кьюкор и Уэйнстайн начали огорчаться еще больше — они боялись, что из-за действий дирекции студии, заседающей в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке, все может сорваться, а ведь сейчас появилась вероятность того, что картина заслуживает быть законченной. Мэрилин провела уик-энд по большей части в одиночестве, но в субботу отправилась вместе с Пат купить что-либо съедобное; и та и другая в один голос утверждали, что без Юнис в доме стало намного приятней. Мэрилин засунула себе в ухо ватку и принимала антибиотики, оставшиеся у нее с того времени, когда она болела гайморитом. Однако в воскресенье инфекция заметно развилась, а температура тела подскочила до опасных размеров. Сильная доза ценициллина за рекордно короткое время поставила ее на ноги, но в понедельник она все-таки была не в состоянии явиться на работу. Во вторник, 29 мая, Мэрилин и Дин Мартин в течение шести часов повторяли один и тот же диалог, сняв сорок шесть дублей, из которых было использовано пять кусков, и все вместе это составило чуть больше страницы в тексте сценария. Как следует из материала, не пошедшего в дело, Мэрилин в точности выполнила свою задачу, выражая нарастающий гнев, но ни на мгновение не теряя контроля над голосом в диалоге, где она с глазами, полными слез, отвечала на обвинения в супружеской неверности. Каждый раз, когда Кьюкор прерывал их, обращаясь с просьбой повторить сцену или давая дополнительные указания, Мэрилин всегда выслушивала его самым внимательным образом, иногда задавала вопрос, кивая головой в знак согласия, и делала все, чтобы сцена вышла как можно лучше. В среду был День памяти, и актерам дали выходной. В четверг, 31 мая, Мэрилин в первый раз играла вместе со своим другом Уолли Коксом, которого она уговорила выступить в роли продавца обуви: тот должен был притворяться, что провел с нею пять лет на необитаемом острове. Это был не только поразительно напряженный рабочий день — тридцать восемь дублей четырех сцен, которые позволили перевести на язык кино две с половиной страницы сценария, — но и самые потешные эпизоды, в каких Мэрилин довелось когда-либо играть. Выступая в кашемировом костюме, украшенном норковым воротничком и гармонирующей с ним шляпкой из норки, она нежным шепотом, лестью и мольбами воздействует на трусишку, уговаривая его отправиться с нею на ленч, — и все это время примеряет туфли, которые малы ей на два номера («лучше пять лет ходить босиком!»). И на сей раз актрисе, несмотря на весьма заурядный сценарий, удалось благодаря внушительной доле комизма сыграть незабываемые сцены — произнося свои реплики весело, но приглушенным голосом, и сохраняя при этом приличествующую ситуации элегантность. Если бы картина «С чем-то пришлось расстаться» попала на экраны, зрители имели бы возможность созерцать Мэрилин Монро в тот момент ее артистической жизни, который, бесспорно, является самым великолепным. На следующий день, 1 июня 1962 года, Мэрилин исполнилось тридцать шесть лет. Эвелин Мориарти хотела устроить ей небольшое празднование, но Кьюкор запретил проведение всяких неделовых мероприятий, пока не закончится рабочий день. В длинной и лишенной динамизма сцене с Уолли Коксом и Дином Мартином Мэрилин тем не менее дала один из наиболее утонченных образчиков исполнения за всю жизнь; увы, это было, к сожалению, ее последнее выступление перед камерой. Произнося совсем мало слов и прикидываясь, что она невинна, актриса старается убедить Мартина, что покорный и кроткий Кокс и вправду был ее партнером на острове. Ей полагалось всего только улыбнуться, повернуться чуть влево, потом лениво посмотреть направо — а Мэрилин, по сути дела, из ничего устроила показ актерской игры самой высокой пробы, выдав на-гора результат пятнадцати лет тяжкого труда в этой профессии. Ее взгляды и звучание голоса попеременно выражают грусть и победоносность, хитрый подвох и искреннее желание вернуться к мужу. Невзирая на все стрессы и на физическую боль, мучившую ее в течение последних двух месяцев, Мэрилин сыграла свою роль так, что каждая актриса могла бы этим гордиться до конца своих дней. В шесть вечера Эвелин позволили наконец ввезти торт, который она купила еще с утра. На нем торчали зажженные свечки, а когда Аллан Снайдер и Уолли Кокс налили всем шампанского, раздалось традиционное хоровое исполнение песни «Нарру birthday to уои». Юнис украдкой выбралась из зала, исчезнув без единого слова. Остальные, несмотря на день рождения звезды, тоже быстро разошлись — это же пятница, — сказал кто-то. Происходило нечто нехорошее; атмосфера была необычайно накалена. Буквально в течение получаса импровизированный прием подошел к концу; только сама именинница, Уолли и Эвелин еще продолжали потягивать «Дом Периньон» из бумажных стаканчиков. Наконец Мэрилин и Уолли уселись в лимузин; актриса забрала с собой кашемировый костюм и норковую шляпку. Никаких планов на вечер у Мэрилин не было, так что после звонка Джо из Европы, где тот находился по служебным делам, она согласилась показаться на бейсбольном матче, доход от которого предназначался на благотворительные цели. Выглядела актриса великолепно, и, изобразив перед журналистами полноту счастья, она в десять часов возвратилась домой. Невзирая на то, насколько незабываемым было ее недавнее выступление на общенациональном мероприятии, а также на то, как ей замечательно работалось в эту неделю, в тот пятничный вечер она чувствовала себя невероятно одинокой, не говоря уже о том, что ее повергала в ужас перспектива утратить работу. Но прежде всего, как Мэрилин сказала в этот вечер по телефону друзьям, она гневалась на Гринсона — человека, на которого привыкла полностью полагаться. Его отъезд актриса восприняла как предательство: ведь на нее мог обрушиться топор, а она не смогла бы от этого уклониться. И действительно, как она могла себя сейчас чувствовать, если Гринсон до этого столь долго относился к ней как к члену своей семьи? Уэйнстайн и Радин были правы: в данный период ее жизни, когда Мэрилин так сильно (и так необдуманно) втянулась в психотерапию, выступать в кинофильме было неразумно, и это находило подтверждение даже в ее склонности подхватывать всяческие хвори. То, что она проявила себя так превосходно в качестве актрисы, было последним проявлением ее внутренней силы, желания работать, стремления не подвести других. «Не знаю, что случилось во время того уик-энда [после дня рождения], но, на мой взгляд, он важнее, чем уик-)нд, во время которого она умерла». Эти слова принадлежат Генри Уэйнстайну, и они сказаны почти через тридцать лет после описываемых событий. В 1962 году он, однако, не знал, что начинают твориться странные вещи. В субботу, 2 июня, Мэрилин, отчаянно плача навзрыд, позвонила утром детям Гринсона, Дэну и Джоан, которых отец обязал откликаться на ее обращения по телефону; кстати, тут вновь появляется вопрос: почему Гринсон напрямую подключил своих детей к занятиям с пациенткой, случай которой сам считал трудным? Когда Дэн и Джоан вошли в спальню Мэрилин, они обнаружили там одинокую, невероятно подавленную женщину, страдающую головокружением и полностью дезориентированную — это были классические симптомы передозировки дексамила. Придерживаясь указаний отца, они вызвали доктора Милтона Векслера, который быстро прибыл на место и увидел «целый арсенал опасных медикаментов... а со стоящего около кровати ночного столика смахнул в свою черную сумку внушительный набор успокоительных средств» (это все — утверждения Юнис). В ту ночь (точнее, 3 июня в первом часу ночи) вместо отсутствующего Энгельберга к актрисе был приглашен доктор Милтон Ахли, которого попросили прописать ей успокоительные препараты.

В понедельник, 4 июня, Мэрилин, хладнокровная, но взбешенная, пришла к выводу, что она вовсе не обязана работать, поскольку игра в подобной атмосфере является для нее только источником горечи. Юнис, не привыкшая видеть Мэрилин до такой степени разгневанной, позвонила Гринсону в Швейцарию, но он еще не добрался туда из Израиля. Одновременно Паула — которая вернулась в Лос-Анджелес и поселилась в «Шато-Мармон» готовая оказать помощь — позвонила на студию «Фокс», сообщив, что Мэрилин не приступит к работе, пока не свяжется со своими советниками и не проконсультируется с ними. Паула вполне рассудительно не упомянула при этом о своей договоренности с Мэрилин, что та не будет выступать в картине, от участия в реализации которой вскоре собирались отстранить ее репетитора. В это время сама Мэрилин связалась с Ли и»с Ростенами, а также позвонила Ральфу Робертсу, Пат Ньюкомб, Аллану Снайдеру и Агнесс Фланеген. Быть может, это в процессе психотерапевтических сеансов ее научили добиваться реализации своих прав, но сейчас актриса хотела удостовериться, что ее друзья знают, насколько несчастной она себя чувствует. В этот день в павильоне отсняли сцены, занимающие две страницы сценария картины «С чем-то пришлось расстаться», и больше ничего не делалось, хотя официально производство ленты еще не было приостановлено. Незадолго до шести вечера Фил Фелдмен, вице-президент студии по финансовым вопросам, позвонил Милтону Радину, который, однако, не смог достоверно сказать ему, будет ли Мэрилин присутствовать на съемочной площадке во вторник или среду. Во вторник, 5 июня, вечером юристы киностудии «Фокс» предостерегли Радина по поводу своей готовности возбудить против Мэрилин судебное дело о расторжении контракта, и Радин ответил на это, что понимает их позицию, но пока может сказать лишь следующее: Мэрилин попросила его позвонить в Швейцарию Гринсону и уговорить того возвратиться в Лос-Анджелес и найти выход из сложившейся ситуации. Сходящий с ума от беспокойства Уэйнстайн тоже разговаривал по телефону с Гринсоном, который в действительности уже находился по дороге домой: вечером 6 июня, в среду, он прибыл в Лос-Анджелес. «Студия была просто обязана найти причину, оправдывающую прекращение производства картины», — констатировала Эвелин Мориарти, которая, как и вся остальная часть актерского коллектива и съемочной группы, пыталась скомпоновать мозаику событий последней недели в единое целое. Измученная этой ситуацией Паула позвонила ей и спросила: «Эвелин, а у нас есть какие-нибудь друзья?» Это был хороший вопрос. Гринсон прямо с аэродрома поехал на Пятую Элен-драйв, потом отправился к себе домой, а на следующий день с утра снова был у Мэрилин. И с этого момента события приняли неожиданный оборот. Противоречия в поведении Гринсона не поддаются однозначной оценке. С одной стороны, он считал состояние Мэрилин настолько опасным, что оставил своим детям, трем коллегам и родственнику (адвокату актрисы) специальные инструкции, касающиеся опеки над ней. Затем он уехал, а потом немедленно согласился вернуться, покинув жену и делая именно то, что психотерапевту в подобной ситуации делать нельзя: играл роль спасителя и строил из себя самого важного человека в ее жизни. Невзирая на гнев Мэрилин, Гринсон вполне мог бы доверить проблемы, связанные с карьерой актрисы, Радину и руководству киностудии, где они были бы решены в соответствии с законом; однако тем самым врачу Мэрилин пришлось бы признать, что имеются люди, равные ему, — а это означало для него наличие конкуренции. Трудно установить, что произошло с их союзом, но отношение Гринсона к Мэрилин было ясным и недвусмысленным образом изложено в письме, которое он выслал две недели спустя своей подруге Люсиль Остроу и которое показывает, насколько врач был зол на себя, на Мэрилин и на ситуацию, ускользающую из-под его контроля.

Ему не только пришлось прервать отпуск, — жаловался Гринсон своей знакомой, — но он был также вынужден отказаться от пребывания в Нью-Йорке, где собирался задержаться и сделать в своей поездке паузу, чтобы встретиться по служебным делам с Лео Ростеном, сходить на прием, который намеревалась устроить в его честь Дора Сахари, и посовещаться со своим издателем. Как написал Гринсон, все это ему пришлось отменить, чтобы спасать свою пациентку. Он добавил, что чувствовал себя идиотом, поскольку после его возвращения Мэрилин быстро пришла в себя и была в восторге, что избавилась от обязанности сниматься в кошмарном фильме. Взбешенный той массой хлопот, которые ему причинили, Гринсон написал в конце, что отменил визиты всех своих пациентов и снова регулярно встречается с этой шизофреничкой — но (хотелось бы спросить) кто его заставляет это делать? Гринсон, как он признается Остроу, чувствовал себя одиноким и несчастным; скорее всего, он, пока еще не признаваясь себе в этом, горько жалел, что позволил Мэрилин завладеть собой и своей семьей. Это письмо, написанное и отправленное 22 июня 1962 года, представляет собой горестную критику, исходящую из уст врача и нацеленную против его пациентки. «Все люди [связанные с производством картины «С чем-то пришлось расстаться»] отдавали себе отчет в том, что Гринсон окрутил Мэрилин и подчинил ее себе, — сказал Уолтер Бернстайн. — Я всегда считал, что Мэрилин представляет собой хороший источник доходов для людей его покроя — из этой женщины можно было тянуть деньги не только за лечение, но даже за фабрикацию ее болезней. Считать актрису больной, зависящей от других и находящейся в беде — все это стало для него и ему подобных жизненной потребностью. В Ральфе Гринсоне чувствовалось нечто зловещее. Было хорошо известно, что он имеет на нее невероятное влияние». Сьюзен Страсберг согласилась с этой оценкой: всестороннее участие Гринсона в жизни Мэрилин было секретом полишинеля, эдакой публичной тайной, о которой и говорить не приходилось. Однако зависимость Мэрилин от Гринсона вызвала в конечном итоге не только его возмущение, но также гнев и ярость — причем даже еще большее неистовство, чем страсти, владевшие Мэрилин. «Если я ее чем-то затрагивал, — написал он Крис 20 августа, — то она вела себя гак, словно наступил конец света, и не могла рассеяться и расслабиться до тех пор, пока не вернется покой, но покоя можно было достичь только через примирение или смерть». После того как Гринсон высказал такую заставляющую задуматься мысль, он признается, что его выводят из себя «постоянные жалобы» Мэрилин и что он испытывает «противоречивые чувства». Но ведь это Гринсон на протяжении всей своей жизни имел склонность к иррациональным вспышкам гнева. Одному актеру и писателю, обратившемуся к нему за помощью, Гринсон посоветовал подыскать себе кого-нибудь другого, поскольку человеку «нужен психиатр, который бы его любил. Вы этого не понимаете — психиатры должны любить своих пациентов». Молодой человек ответил, что как раз прекрасно понимает это, но при условии, что «любовь» означает в данном случае заботу, поскольку в ином случае совет врача не представляется правильным. «В этот момент Гринсон впал в бешенство и начал истерически орать. Он полностью потерял контроль над собой и, честно говоря, перепугал меня. «Да как вы смеете возражать мне! — визжал он. — Ведь это я являюсь специалистом в этих вопросах, а не вы! Вы сильно ошибаетесь, и вообще вы сумасшедший, вы шизофреник!» После трех встреч актер счел Гринсона «совершенно неуравновешенным психически. И тогда я сообразил, что большую часть его пациентов составляли матроны с Беверли-Хилс, утомленные игрой в теннис, или же кинозвезды, а он их всех ненавидел и, честно говоря, не особенно это скрывал». Другие бывшие пациенты Гринсона испытывали смущение из-за вторжения в их сексуальную жизнь и во время терапевтических сеансов всякий раз, когда могли, уклонялись от задаваемых им вопросов интимного характера. Ральф Гринсон проявлял злость также по отношению к своим коллегам и знакомым: просто он был человеком, которого не следовало провоцировать. В 1957 году он получил письмо от своего старого приятеля Джона Фроша, издателя «Журнала Американского психоаналитического общества». Тот информировал Гринсона, что представленное им эссе в его нынешнем виде непригодно к опубликованию. Это взбесило психиатра, и он ответил в тоне гневного недоверия, заполнив свое письмо рассуждениями на тему, почему это Фрош так дурно отнесся к нему и за что издатель столь очевидным образом мстит ему. 4 февраля 1957 года Фрош, изумленный обвинениями со стороны друга, ответил на это письмо, утверждая, что Гринсон вскипел совершенно беспричинно, поскольку издатель в своем решении руководствовался чисто деловыми соображениями по существу вопроса. Гринсон должен подумать над тем, чтобы переработать свою статью и вновь прислать ее в редакцию, — заканчивал Фрош, но этого так и не произошло. Существует несколько важных документов, которые связывают окончательное освобождение Мэрилин от работы над картиной «С чем-то пришлось расстаться» с возвращением Гринсона из Швейцарии и последующими событиями, имевшими место 7 и 8 июня: это письма Гринсона, адресованные Остроу и Крис, протоколы и записи совещаний, проходивших в «Фоксе» 5, 6 и 7 июня, неоконченные воспоминания Юнис Меррей, относящиеся к 1973 году, а также счет, который выставил Майкл Гардин, выдающийся специалист по пластической хирургии с Беверли-Хилс. Доктор Гардин рассказал об утре 7 июня, когда Гринсон привез Мэрилин в его кабинет. «Она была вся взъерошенная, — вспоминал Гардин, — а под глазами были черные и синие пятна, неумело прикрытые макияжем. Гринсон рассказал мне какую-то историю про то, что актриса, принимая душ, поскользнулась и упала. Для меня было очевидно, что мисс Монро находится под воздействием наркотиков — она говорила неотчетливо, а голос у нее был хриплым. Однако больше всего ее волновала необходимость играть в фильме, но при этом она умирала от страха, что сломала себе нос. В принципе сама пострадавшая говорила очень мало, а на все вопросы по поводу ее телесных повреждений отвечал доктор Гринсон. Актриса не отзывалась. Я не сделал ей ни единого рентгеновского снимка, поскольку она того не хотела. Пришлось ограничиться только тщательным внешним осмотром, и никаких переломов я не обнаружил». По мнению доктора Гардина, ушибы Мэрилин могли и на самом деле быть следствием падения, как о том рассказывал Гринсон, но возможно, что ее ударили по лицу. Следы после падения и после избиения идентичны, потому что если поврежденным окажется нос и произойдет подкожное кровотечение, то это видно не на носу, а под глазами — поскольку ткани, расположенные под глазами, очень нежны и кровь стекает именно в них. Кроме того, существует непосредственная связь между тканями, находящимися в районе носа и под глазами. Как только Гардин установил, что никаких переломов у Мэрилин нет, начались лихорадочные звонки по телефону. Сначала Гринсон позвонил Радину (находившемуся в Лейк-Тахо), который, в свою очередь, попросил по телефону своего партнера Мартина Ганга позвонить Фелдмену и проинформировать того, что Гринсон возвратился и именно он отвечает сейчас за отношения Мэрилин с киностудией. С того момента, как Мэрилин обвинила Ра-дина, что тот «с ними» (иными словами, что он находится на стороне «Фокса», а не на ее стороне), и с момента, «когда Гринсон как ее врач вошел в состав группы, отвечающей за реализацию фильма», именно Гринсону полагалось устанавливать, в состоянии ли Мэрилин вернуться к работе — а это, по его мнению, было возможно в течение недели. Точный ответ Гринсона звучал так: «Убежден, что она сможет завершить съемки в нормальном режиме». Это заявление было настолько туманным и загадочным, что вполне могло бы исходить из уст какого-то политика. Помимо этого, Гринсон позвонил Юнис и строго-настрого распорядился не давать никакой информации прессе, а также всякому, кто позвонит из офиса Артура Джейкобса, из Нью-Йорка или с киностудии. Потом он сообщил своей ставленнице, что травмы Мэрилин отнюдь не опасны и она должна забыть о них. Уэйнстайну никаких известий вообще не передали. Во всех этих звонках и заявлениях постоянно возвращается одна существенная проблема. Гринсон ни разу не упомянул о происшествии с Мэрилин и об их визите к доктору Гардину, хотя это, кстати говоря, могло бы ей помочь в конфликте со студией. Представители «Фокса» совершенно законно ожидали, что до них доведут причину отсутствия Мэрилин в павильоне на этой неделе, но они ничего не узнали. Вместо того чтобы обеспечить Мэрилин неделю спокойствия, предъявив простой аргумент о том, что женщина в синяках не может выступать перед камерой, Гринсон (единственный, кроме Гардина, человек, который знал о несчастном случае с Мэрилин, если таковой вообще имел место) не проронил ни слова. Принципиальное значение для дела имеют также его письма, обращенные к Крис и Остроу (равно как и воспоминания Меррей), которые показывают Мэрилин тяжело больной пациенткой, шизофреничкой и человеком, злоупотребляющим приемом лекарств, опасных для здоровья. Разве его сообщение о трагическом и вызванном передозировкой наркотиков несчастном случае с Мэрилин не было бы подтверждением этих обвинений? Да и она ведь, как ни говори, получила травмы, которые могли угрожать ее карьере, если не самой жизни. Как же объяснить тогда факт, что Гринсон ни словечком не обмолвился о случившемся, не сказал дирекции «Фокса» напрямую, что Мэрилин травмирована? Почему Гринсон не пригласил доктора, работавшего в студии, на Пятую Элен-драйв, дабы тот своими глазами убедился, что Мэрилин не годится для работы перед камерой ни в этот, ни в следующий день? Почему ни Пат Ньюкомб, ни ее шеф Артур Джейкобе не были проинформированы об этом несчастном случае? Ведь, в конечном итоге, это была их обязанность — затушевать такие события, если бы они попали в прессу.

Почему Гринсон, найдя расшибшуюся Мэрилин, не позвонил Энгельбергу или не отвез пострадавшую в его кабинет? Если бы он любой ценой стремился избежать огласки, то разве не разумнее было вызвать врача на дом? Он не мог этого сделать, потому что Мэрилин — сразу же после получения травмы — решительно настаивала ехать к тому врачу, который на протяжении многих лет заботился о ее лице. Если происшествие действительно им глядело так, как Гринсон описал его Гардину, то почему же Юнис не вспоминает о нем в своих мемуарах? Наконец, почему Гринсон не использовал его, чтобы держать студию «Фокс» под постоянным напряжением? И почему Мэрилин, которая уже не верила своим советчикам, не настаивала, чтобы на следующий день отправиться в студию на ленч-совещание, которое должно было иметь решающее значение для ее карьеры и для судьбы фильма? Несомненно, потому, что на время она была изуродована (и, скорее всего, находилась под воздействием успокаивающих средств). Реально всему этому может быть дано только одно объяснение. Гринсон не хотел никому доверительно рассказать о случившемся и стремился сделать все, чтобы никто не мог увидеть Мэрилин и никто, даже Гардин, не задавал бы ей вопросов о полученных повреждениях, только по одной причине: это он, Гринсон, был их виновником. Измученный, несчастный, невероятно скованный и зажатый, пропитанный крайним эготизмом и убежденный в непререкаемости собственного авторитета, Гринсон был известен тем, что, будучи спровоцированным, впадал в бешенство. А сейчас он был обозлен на Мэрилин, что та испортила ему отпуск и к тому же не соблюдала его указания, доставляя тем самым врачу профессиональные и личные неприятности и ставя его в трудное положение перед семьей и перед студией; позднее Гринсон утверждал, что она вовсе не так уж и больна (доктор писал об этом Остроу) и радуется избавлению от обязанности играть в этой картине, — словом, Гринсон под воздействием сложных чувств перестал владеть собой и ударил актрису. А она, как когда-то в случаях с Джо, и сейчас снесла физическое оскорбление молча, убежденная, что и впрямь является нехорошей девочкой, которая заслуживает наказания. Мастер-парикмахер Сидней Гилярофф, человек, которого нелегко было сплавить, пришел во время уик-энда навестить Мэрилин, но был резко выпровожен Гринсоном, который приехал к актрисе на один из сеансов психотерапии, запланированных на 9 и 10 июня. «Я приехал повидаться с Мэрилин, — вспоминал Гилярофф, — но Грин-сон не подпустил меня к ней. Он не подпускал к ней многих». На протяжении более чем недели, пока синяки не исчезли, актриса находилась буквально под домашним арестом и была вынуждена отклонить несколько приглашений, которые в другой ситуации наверняка приняла бы. В частности, она получила приглашение от Пат и Питера Лоуфордов, которые должны были выступить в качестве почетных гостей Роберта и Этель Кеннеди в их доме в Виргинии. 13 июня Мэрилин выслала телеграмму, в которой приносила извинения за то, что не сможет приехать. Уважаемый господин генеральный прокурор и госпожа Кеннеди С огромной радостью приняла бы ваше приглашение воздать должное Пат и Питеру Лоуфордам. К сожалению, я принимаю участие в марше протеста против лишения прав, полагающихся тем немногим звездам, которые еще уцелели на свете. В конце концов, мы требуем только одного права — свободно светить, Мэрилин Монро Второй визит в Гардину состоялся 14 июня. Хирург констатировал тогда, что вскоре все будет в полном порядке. В течение этой недели Мэрилин посещали Грин-сон и Энгельберг, которые позднее выставили счета (Эн-гельберг — за уколы). В пятницу, 8 июня, в «Фоксе» состоялось совещание, и задача, стоявшая перед Гринсоном, который в нем участвовал, была вдвойне трудной. Ему предстояло убедить враждебно настроенных руководителей киностудии, что он доставит Мэрилин на съемочную площадку, и одновременно сохранить в тайне информацию о ее телесных повреждениях — ведь если бы о них когда-либо стало известно, разразился бы неминуемый скандал и его карьера до самого конца жизни была бы сломана, а Мэрилин завоевала бы симпатии студии и общественного мнения. Гринсон разыграл эту партию великолепно. Он, Радин, Фелдмен и Фрэнк Фергюсон (помощник секретаря в студии «Фокс») встретились в кабинете директора, где Гринсон начал с утверждения, что с его пациенткой приключились два несчастья: во-первых, вирусная инфекция в Нью-Йорке, во-вторых (ни в коем разе не теряя идеального эго) — его отъезд. Он добавил, что Пат Ньюкомб была «лишней» в качестве помощницы по связям с прессой, а Паула Страсберг — в качестве педагога (для него это было бесспорно, поскольку обе они, как и Ральф Роберте, были близки с Мэрилин и не любили его). Помимо этого, Гринсон напомнил сотрудникам киностудии, что один раз, во время съемок «Неприкаянных», он уже вытащил Мэрилин из депрессии, сопряженной с нервным кризисом, и может проделать это повторно. Дискуссия шла вокруг указанных вопросов, а когда Фелдмен пытался как-то обеспечить тылы, спросив, согласится ли Мэрилин на нового режиссера или оператора, Гринсон не позволил сбить себя с толку. Как вытекает из подробных записей Фелдмена, доктор сказал, что «будет в состоянии убедить свою пациентку согласиться с любой обоснованной просьбой и, хотя ему бы не хотелось выглядеть в глазах окружения каким-то Свенгали (преступным гипнотизером из романа Джорджа Дю Морье «Трильби», 1894), но. в границах разумного, он сумеет склонить ее сделать все, что захочет». Вновь давая своему эготизму возможность наглядного проявления, Гринсон поразил всех, заявив, что готов взять на себя ответственность и за художественную сторону картины: найти нового режиссера и оператора, принять решение, в каких сценах Мэрилин сыграет, а в каких нет, а также какой из дублей использовать для монтажа. «Я сказал доктору Гринсону, — пометил Фелдмен в своих заметках, — следующее: хотя он наверняка является специалистом в своей сфере, но я не могу не согласиться с Микки [Радином] в том, что [ему] не обязательно разбираться в вопросах производства кинофильмов». Совещание, которое началось в половине первого, продолжалось весь ленч. Без малого четыре, когда Радин вернулся в свой офис, его уже ожидало там известие из «Фокса»: там считают, что Мэрилин Монро нарушила условия контракта, и студия готова предпринять все возможные правовые шаги, дабы компенсировать себе понесенные убытки. В принципе, они уже сделали это в четверг, и пятничное совещание по сути было пустой формальностью. 7 июня за несколько минут перед закрытием окружного суда Лос-Анджелеса туда поступила жалоба на фирму «Мэрилин Монро продакшнз» и работающую там мисс Мэрилин Монро с требованием к указанному акционерному обществу выплатить студии «Фокс» компенсацию в размере пятисот тысяч долларов. Шейла Грэхем, узнавшая об этой новости от Генри Уэйнстайна в четверг, опубликовала ее в своей рубрике в газете «Лос-Анджелес ситизен-ньюс» вечером того же дня; если не считать указанной заметки, в прессе до пятницы и субботы, то есть до 8 и 9 июня, ничего не упоминалось о жалобе или исковом заявлении студии. Когда за время уик-энда эта весть широко разошлась, Мэрилин — по воспоминаниям Аллана Снайдера, Марджори Плечер и других — была несказанно несчастна, поскольку не могла поверить, что «Фокс» зашел настолько далеко и собирается ее уволить. В конце концов, именно здесь она снялась в двадцати из двадцати девяти своих фильмов, и ей хотелось верить, что ее тут ценят и что в этом месте у нее есть друзья. «Увольнение, — констатировал Питер Леватес в официальном заявлении, — было необходимо по причине многократно повторяющегося и умышленного нарушения условий контракта со стороны мисс Монро. Она не однажды не являлась на съемочную площадку и не представила на то никаких оправданий. Из-за этих прогулов студия понесла ущерб». На самом деле данное заявление представляло собой просто средство оказания нажима на актрису со стороны Леватеса, который выполнял указания Гул да, Лоуба и остальных членов правления. Впоследствии Леватес, похоже, признавал, что к такому месту, как студия «XX век — Фокс», могли адаптироваться только бе зумцы. «Мы позволили пациентам управлять сумасшедшим домом», — добавил он, желая этим сказать, что актеры — народ сумасшедший, а руководство студии выполняет функцию, не намного более важную, нежели надзиратели в психиатрической больнице, — разумеется, персонал не мог встретить такое сравнение воплями одобрения и восторга. Уэйнстайн много лет спустя представил собственную версию событий — и был, по крайней мере частично, нрав. Истинная причина увольнения Мэрилин была, по его словам, совершенно другой. «Производство «Клеопатры» сильно опаздывало и поглотило миллионы, а здесь вдруг появилась проблема с низкобюджетным фильмом, отстававшим от графика лишь на несколько съемочных дней. Все это выглядело так, словно Скурас и Леватес теряли контроль над прожженными игроками. Посему Мэрилин являлась в данной игре пешкой — неординарной, печальной, трагичной, смешной, — но только пешкой. Вот правдивый облик этой голливудской истории». И, мог бы добавить он, эта голливудская история весьма типична. «Они просто ничегошеньки не понимали, — сказал в этой связи Дэвид Браун, закаленный в решении гораздо более трудных проблем, нежели описываемая, — и решили сыграть круто, как люди бизнеса: «Мы подадим на тебя в суд... Вынудим тебя выполнить договор до последнего пунктика... Ты уже никогда не сможешь работать в этом городе», и так далее, и тому подобное. Студийные боссы напоминали рядовых полицейских, вручающих под роспись судебные ордера. Все это было совершенно никчемным и ненужным занятием».

Кстати говоря, вскоре они стали горько жалеть о содеянном и поспешно стараться исправить свою ошибку. То, что кинокомпания намного раньше начала вести переговоры по вопросу замены Мэрилин на другую актрису, вылезло наружу в субботу, когда в газетах появилась фотография Джорджа Кьюкора, широко улыбающегося навстречу Ли Ремик, которая в субботу подписала договор о том, что сыграет роль вместо Мэрилин; в принципе, Ремик получила указанную роль лишь после того, как ее отвергли Ким Новак и Шерли Мак-Лейн. И одним этим заявлением по вопросу привлечения Ремик вместо Монро представители «Фокса» продемонстрировали свою полнейшую некомпетентность, поскольку у Дина Мартина в контракте было четко оговорено гарантированное ему право утверждать свою партнершу по экрану. Проявляя свою лояльность по отношению к Мэрилин, Мартин немедля позвонил своему агенту Герману Цитрону и заявил, что не будет дальше играть в картине «С чем-то пришлось расстаться», — это известие обрадовало и тронуло Мэрилин чуть ли не до слез. Бешеная карусель продолжала вращаться. В понедельник утром Леватес, Кьюкор, Мартин, Цитрон и Оуэн Мак-Лин, ответственный за подбор актеров, прибыли в зал для совещаний, имевшийся в здании «Фокса». Цель встречи состояла в том, чтобы убедить Мартина не вынуждать студию доводить производство картины до печального конца, и Леватес умолял его не отвергать Ли Ремик. Но Мартин ответил, что Леватес заблуждается: он не отвергает Ремик, а просто не будет играть без Мэрилин, поскольку согласился на роль в этом глупом фильме главным образом потому, что именно она должна была выступать в качестве его партнерши. Как вытекает из протокола указанного совещания, «мистер Мартин сказал, что они с мисс Монро прекрасно понимают друг друга, и как раз поэтому, а не по какой-то другой причине, он принял роль в данной картине, и что мисс Монро пользуется намного большей популярностью, нежели мисс Ремик. И еще: ведь конец всей киноистории будет, видимо, таков: он оставит мисс Чарисс ради мисс Монро — и посему это не роль для мисс Ремик, а он хочет сниматься в фильме только с мисс Монро». Это был еще не конец. Лояльность Дина Мартина и его упорное стремление добиваться соблюдения права, предоставляемого ему контрактом, а также интуитивно верное ощущение оптимального выбора исполнителей заставили студию приостановить производство картины. В этот момент к действию подключился бдительный Милтон Радин. В понедельник после обеда он позвонил Фелдмену, чтобы спросить, почему его как адвоката не известили о подаче заявления в суд: ведь ему казалось, что переговоры ведутся обеими сторонами из лучших побуждений. Затем он тут же спросил, почему «Фокс» делает для прессы заявления, порочащие доброе имя Мэрилин, если студия, по ее словам, ожидает, что актриса вскоре вновь приступит к работе. Радин добавил, что порекомендовал Артуру Джейкобсу и его команде не публиковать никаких материалов в защиту Мэрилин и не отвечать ни на какие телефонные звонки по этому вопросу. Разговор уже близился к концу, когда Радин спросил у Фелдмена, кто заменит Мартина, если студия по-прежнему будет настаивать на Ли Ремик. Фелдмен ответил, что не знает этого, после чего «мистер Радин заявил, что, может быть, есть смысл постараться привлечь на указанное место президента Кеннеди». Придерживаясь своей железной военной тактики, дирекция «Фокса» дала работающей на нее юридической фирме («Масик, Пилер и Гэррет») указание не прекращать наступательных действий, даже если бы обычная стычка угрожала переродиться в полномасштабную открытую войну. И те еще в понедельник внесли в свое исковое заявление поправку, повысив размер убытков, понесенных «Фоксом» вследствие недисциплинированности Мэрилин, с полумиллиона долларов до семисот пятидесяти тысяч. Они были вынуждены сделать это очень быстро, поскольку их процессуальное заявление, поданное в суд на прошлой неделе, содержало ошибку, которая могла бы привести к отклонению иска: в первом пункте этого документа утверждалось, что Мэрилин Монро при реализации картины «С чем-то пришлось расстаться» «с 16 апреля не соблюдает свои договорные обязательства, пренебрегает своими обязанностями и отказывается выполнять их». Однако Мэрилин начала работать над картиной 30 апреля и с этого дня охотно выполняла свою работу. Указанный пункт иска, обойденный в заявлении от 7 июня, был присовокуплен к распоряжению об увольнении от 16 мая в качестве приложения.

страницы

01 - 02 - 03 - 04 - 05 - 06 - 07 - 08 - 09 - 10 - 11 - 12 - 13 - 14 - 15 - 16 - 17 - 18 - 19 - 20 - 21 - 22 - 23 - 24 - 25 - 26 - 27 - 28 - 29 - 30 -
31 - 32 - 33 - 34 - 35 - 36 - 37 - 38 - 39 - 40 - 41 - 42 - 43 - 44 - 45 - 46 - 47 - 48 - 49 - 50 - 51 - 52 - 53 - 54 - 55 - 56 - 57 - 58 - 59 - 60 -
61 - 62 - 63 - 64 - 65 - 66 - 67 - 68 - 69 - 70 - 71 - 72 - 73 - 74 - 75 - 76 - 77 - 78 - 79 - 80 - 81 - 82 - 83 - 84 - 85 - 86 - 87 - 88 - 89 - 90 -
91 - 92 - 93 - 94 - 95 - 96 - 97 - 98 - 99 - 100 -