| главная | ссылки | контакты | гостевая | ENGLISH | FRANÇAIS


Мэрилин Монро / Marilyn Monroe
содержание

По этому случаю Мэрилин провела много часов на примерках у Жана Луи — того самого, кто в 1953 году сшил для Марлен Дитрих на открытие ночного клуба давно прославившееся платье — тесно прилегающее к телу, украшенное цехинами, искусственными бриллиантами и изумрудами, а также шифоном, который прикрывал тело, но и радовал глаз, создавая ощущение наготы. Но на Дитрих имелось белье; Мэрилин же хотела надеть только плотно облегающее платье, усыпанное цехинами, чтобы вся ее фигура переливалась и мерцала под лучами прожекторов. Оригинальная модель была окончена буквально в последнюю минуту; Мэрилин натянула платье, не надев, как подчеркнул позднее журнал «Лайф», «под него ничего, ну совершенно ничего», и только в отраженном, рассеянном свете актриса производила впечатление одетой — воистину, она сияла как настоящая звезда. Юнис без обиняков выразила неодобрение такому смелому одеянию. «Оно бы, пожалуй, выглядело лучше, если было бы чуть свободнее», — вот ее слова, на которые Мэрилин отреагировала весело: «Побольше храбрости, миссис Меррей, храбрости!» Хотя и домашний, и студийный врачи рекомендовали Мэрилин со вторника по пятницу (1—4 мая) постельный режим, к Чери — она сейчас работала в «Фоксе» — обратились с просьбой ежедневно звонить Юнис и справляться о состоянии здоровья пациентки. Информация за 1 мая содержала странную приписку: «16.00: я позвонила [Юнис], а та сказала, что спросит у Мэрилин о ее самочувствии и сразу же мне сообщит. Но больше она к телефону не подошла. Я тоже не позвонила ей и ушла в 18.30». У Юнис несколько раз в апреле и мае бывали случаи, когда она пренебрегала своими обязанностями — то ли страдала кратковременными провалами памяти, то ли проявляла удивительное отсутствие вежливости. Так или иначе, Юнис, пожалуй, становилась все более похожей на врача Мэрилин. В течение первой майской недели Кьюкор снимал кадры, не требующие присутствия Мэрилин, — сцены с Дином Мартином и Филом Силверсом, с Дином Мартином и Сид Чарисс, сцены в суде, реализовавшиеся в другом съемочном павильоне, а также сцены и кадры, изображающие мир с точки зрения героини Мэрилин. Грин-сон по-прежнему настаивал на двух сеансах в день, и Мэрилин по дороге к нему, как показывают записи в контрольном листке водителя, останавливалась в аптеках «Винсент», «Хортон-конверс» и еще в какой-то на Вест-нуде. Гринсон, как и ранее, выписывал ей множество лекарств — не против гайморита (это являлось прерогативой Энгельберга или Рубина, которых Мэрилин тоже навещала), а от тревоги и волнения, которые порождались в ней ходом реализации ленты «С чем-то пришлось расстаться». Однако барбитураты и успокоительные препараты, назначаемые ей, действовали совершенно не так, как надеялся Гринсон. Вместо того чтобы способствовать лучшей работе Мэрилин и стимулировать ее творческую отдачу, таблетки все сильнее нарушали функционирование организма актрисы; в сочетании с антибиотиками они оказывали еще более сильное успокоительное и усыпляющее воздействие, становясь причиной того, что она постепенно теряла ориентацию, а также чувствовала себя в большей степени одурманенной и сонной. Случайный наблюдатель мог бы ошибочно решить, что она ведет себя как хроническая алкоголичка. На Джоан Гринсон снова возложили обязанность возить Мэрилин, часто опьяненную наркотиками и бормочущую бессмыслицу, к ним домой и обратно, когда у Руди бывали выходные дни. Находясь в таком состоянии, Мэрилин временами имела претензии к друзьям или вела себя по отношению к ним неподобающим образом. Случалось, что она трактовала Пат как служанку, а не как квалифицированную помощницу; например, она распорядилась провести в дом Пат вторую телефонную линию, чтобы иметь со своим агентом постоянный контакт, и актриса могла обратиться к ней с самой ничтожной просьбой или жалобой в любое время дня и ночи. Однако, когда Пат, не заплатив последний взнос, потеряла свой автомобиль, Мэрилин подарила ей новый, махнув рукой на затраты. В понедельник, 7 мая, Мэрилин под воздействием чувства долга прибыла на работу, но через полчаса ее, попеременно то трясущуюся от холода, то обливающуюся потом, отослали домой. Предвидя такую возможность, Кьюкор и его второй исполнительный продюсер подготовились к альтернативным сценам, и вся группа отправилась на юг, на Бальбоа-Айленд, чтобы там заняться съемками кадров без Монро. Когда они добрались на место, погода испортилась, и весь следующий день моросило. Все вернулись на съемочную площадку в четверг, который был четырнадцатым съемочным днем (только один из них проходил с участием Мэрилин), что означало четыре с половиной дня опоздания — ни в коем разе не вызванного болезнью Мэрилин и вполне типичного для производства многих других картин. С обычной голливудской изобретательностью (прогнозируя, к примеру, непредвиденные происшествия, болезни, «нелетную» погоду, изменения в сценарии или новые декорации) планы менялись; в принципе говоря, 10 мая в уточненный график работ был для компенсации отставания введен всего лишь один дополнительный съемочный день. В пятницу Мэрилин позвонила на студию и попросила Эвелин принести ей пару мелочей из гардероба, за что дублерша актрисы с удовольствием взялась. Когда Эвелин прибыла на Пятую Элен-драйв в надежде увидеться с Мэрилин, Юнис коротко и вежливо отправила ее восвояси: «Мне очень неприятно, но у мисс Монро сейчас посетитель». Как позднее сориентировалась Эвелин, в этот момент Мэрилин попросту была в другом конце дома или лежала в ванне и понятия не имела о приходе подруги. «Но что я могла поделать? — задала Эвелин через много лет риторический вопрос. — Миссис Меррей напоминала скрытую камеру, установленную доктором Гринсоном»; кто-то иной мог бы предложить альтернативное сравнение: она напоминала миссис Денвере, отвратительную ключницу, которая терроризировала вторую миссис де Винтер после смерти Ребекки.

В субботу приехала Паула вместе с сестрой Би Гласе, которая приготовила суп по-домашнему и всякие любимые разносолы Мэрилин. Прибыл и Джо — чтобы пронести здесь уик-энд, — и Мэрилин ненадолго оказалась в кругу преданных ей и доброжелательных людей, благодаря чему и сама была весела, невзирая на болезнь, уже долго донимавшую ее. Пат кратко подсуммировала чувства нескольких близких друзей актрисы, когда сказала, что из всего окружения Мэрилин «наиболее лояльной и полезной была Паула. Она критиковала свою подопечную за опоздания, но много дала ей. И она никогда не пыталась захватить звезду в исключительную собственность или устранить других людей из ее жизни». Ральф Роберте, который тоже заскочил с визитом, обнаружил, что Мэрилин окружена атмосферой тепла и понимания: «В ту пору Джо был действительно единственным мужчиной в ее жизни, и это вселяло в нас надежду, ибо все мы ощущали, что союз Мэрилин с Гринсоном таит в себе нечто ужасное; даже Руд и отдавал себе в этом отчет». Гринсон сделал Мэрилин полностью зависимой от себя, а потом неожиданно предал ее. 10 мая он вместе с женой уехал в пятинедельное путешествие за границу: доктор должен был прочесть доклад в Израиле, а по дороге супруги хотели нанести давно откладывавшийся визит к его матери, которая в феврале перенесла инфаркт. Уэйнстайн умолял его не уезжать. «Ральф стал центральной фигурой в ее жизни, благодаря ему она могла функционировать, — вспоминал Уэйнстайн, — и я, честно говоря, был удивлен и огорчен. Ведь он уехал, когда все наконец закрутилось и было на ходу». Однако этой поездке в большой мере способствовала жена Гринсона — предположительно потому, что очень хотела воспользоваться шансом оторвать мужа от его пациентки, к которой тот был привязан чрезмерно и, как казалось, навсегда: всякий, кто знал тогда знаменитую пациентку и ее психотерапевта, понимал, что, по существу, она стала всей его жизнью. Сам Гринсон признался своему близкому другу, что «Хильди боялась оставлять меня в доме одного».

Гринсон, пожалуй, тоже боялся расставания — он опасался за себя, за их альянс, за свой контроль над ней. Однако то, что он проделал перед отъездом, было весьма неблагоразумным. Выезжая на пять недель, я полагал необходимым оставить ей немного лекарств, которые она могла бы принимать, почувствовав себя несчастной и разнервничавшейся — иными словами, когда она ощущала себя отвергнутой и испытывала желание закатить сцену. Я назначил ей быстродействующий антидепрессант, который ей следовало принимать в сочетании с дексамилом, предназначенным для снятия тревоги и для успокоения. У меня была надежда, что для нее будет лучше, если я оставлю ей хотя бы лекарство, на которое она сможет положиться. Короче говоря, я полагал, что во время моего отсутствия она будет не в состоянии вынести мучительного беспокойства, вытекающего из того, что вдруг оказалась одна. Оставляя ей медикаменты, я предпринял попытку оставить ей какую-то частицу себя, оставить то, что она могла бы проглотить, принять — и благодаря этому преодолеть чувство ужасающей пустоты, порождающее в ней угнетенное состояние и агрессивность. Тот взаимный характер воздействия, о котором он, по существу, говорит выше, — его зависимость от Мэрилин, — настолько же очевидна, как и чудовищно эгоистическая страсть, которая к тому времени уже полностью завладела им: Ральф Гринсон оказался в когтях одержимости навязчивой идеей, над которой он с этого момента уже не располагал контролем. Хильди была права, когда «боялась оставлять [его] в доме одного». Что касается дексамила, то это было обычное лекарство ускоренного действия — смесь декседрина и амобарбитала, производное амфетамина в соединении с барбитуратом кратковременного воздействия, — которое было впоследствии изъято из обращения в связи с трудностями в сохранении надлежащих пропорций между воздействием двух упомянутых компонентов, препарата. Перед отъездом Гринсон велел Мэрилин освободить Паулу Страсберг от работы над фильмом «С чем-то пришлось расстаться»: он намекал, по-прежнему перенося собственные чувства на других людей, что Паула просто использует актрису и ее деньги. Мэрилин никак не комментировала этого указания, и, хотя Паула вскоре выехала на несколько дней в Нью-Йорк, актриса не передала ни ей, ни студии известия об увольнении. Однако она была рассержена на Юнис и через несколько дней после отъезда Гринсона отправила свою опекуншу на все четыре стороны, вручив ей чек. «Уже тогда, — по словам Пат, — Мэрилин была сыта по горло действиями миссис Меррей. Она испытывала к ней чувство раздражения и хотела избавиться от нее. Мы, более других связанные с Мэрилин, были, разумеется, этим весьма обрадованы». Одним этим поступком Мэрилин, как она признавалась своим друзьям, сделала важный шаг в направлении к обретению большей уверенности в себе — она получила независимость от женщины, злившей ее тем, что беспрестанно совала нос не в свои дела, а постоянный шпионаж, которым та занималась, вызывал отвращение. Ведь как там ни говори, а цель психотерапии, как всегда считала Мэрилин, заключалась в том, чтобы брать на себя ответственность за свои действия и, уж в любом случае, вести себя как взрослый человек. Отказ от услуг Юнис наверняка прибавил Мэрилин храбрости и воодушевил ее, поскольку в тот самый день она помчалась на киностудию и там на протяжении десяти часов с необычайной терпеливостью и огромным чувством юмора повторяла более пятидесяти раз сцену, в которой участвовал принадлежащий семье коккер-спаниель. Пес (Мэрилин назвала его Типпи в память о щенке, который был у нее в детстве и которого убил обозлившийся сосед), замечательно действовавший на репетициях, вдруг не захотел подчиняться командам и указаниям, которые ему давали из-за камеры, а только часами скакал вокруг Мэрилин, жарко дыша и стараясь лизнуть ее в лицо. Кто-нибудь другой не захотел бы так долго стоять на коленках в ожидании правильных действий животного, но Мэрилин только хохотала и шутила, что метод Страсберга учил актера не спешить с выходом на сцену в ожидании, пока появится подходящее настроение, и нет никаких причин, которые мешали бы собаке рассуждать точно таким же образом и давать себе волю. Отрывки из этой сцены, которая по сути была для Мэрилин мучительной и должна была бы ввергать ее в стресс, по прошествии лет выглядят невероятно забавными. «Он действует все лучше!» — кричит актриса Кьюкору после примерно двадцатого дубля с коккером, и в нескольких фрагментах пленки видно, что Мэрилин смеется до слез над комичным поведением упрямой собачонки. Актриса лучилась живостью и юмором и в следующие два дня, 15 и 16 мая, во вторник и среду, но сценаристы продолжали писать и писать, словно заведенные, а Уэйн-стайн пытался выяснить у Кьюкора, как же можно дальше снимать картину, не зная, чем она кончается, и еще не назначив актеров на несколько ключевых ролей. С участием Мэрилин пока делались исключительно дубли сцены встречи с детьми около бассейна. На следующее утро она тоже пришла на работу пунктуально и весь день была взволнована и приятно возбуждена предстоящим вылетом в Нью-Йорк. Тем временем между здешним офисом «Фокса» и Нью-Йорком продолжались непрекращающиеся телефонные переговоры на тему о недопустимости ее отъезда. Во-первых, Уэйнстайн узнал от Кьюкора, что если Мэрилин будет отсутствовать на съемочной площадке в четверг после обеда и в пятницу, то картина будет отставать от графика на шесть дней и режиссеру придется объясняться по этому поводу перед новым руководством. Тогда, по воспоминаниям Уэйнстайна, никто уже не помнил о дополнительной причине для отсутствия Мэрилин на работе 17 мая: ведь в 1956 году к ее контракту было приложено дополнительное соглашение, в соответствии с которым студия обязалась не принуждать Мэрилин к работе во время ее менструаций. «Она указала нам эту дату еще перед началом производства фильма, — вспоминал много позже Уэйнстайн, — и мы согласились, что в этот день съемок у нее не будет». В итоге это оказалось выгодным для производства ленты, но как могли продюсер и режиссер официально признаться в том, что благодаря случившейся паузе они получали время, чтобы окончить сценарий и скомплектовать исполнителей для этой совсем слетевшей с катушек кинокартины? Все изложенное было предметом заботы Кьюкора и Уэйнстайна только потому, что подобные вопросы привлекали внимание нью-йоркских воротил студии и Лева-теса, их здешнего начальника. «Я понятия не имел, хорош фильм или плох, — признался через много лет Милтон Гулд. — Производством картин я не занимался. Моя задача состояла в том, чтобы решать финансовые вопросы». И он добросовестно занимался этой трудной задачей, но отсутствие интереса к художественному уровню картин было весьма близорукой политикой. В принципе такая позиция являлась сигналом о зарождении в кинематографии новой тенденции, которая долго не продержалась: в ближайшем будущем решения по творческим вопросам предстояло принимать юристам и выпускникам школ бизнеса и менеджмента — людям наверняка умным и полным добрых намерений, но совершенно не знающим безумной и полной сюрпризов махины под названием «кино» и потому фанатично стремящимся к жесткому соблюдению производственных планов, чего обычно невозможно было добиться. Эти новые люди интересовались исключительно так называемыми принципиальными вопросами, не принимая во внимание такую «мелочь», как художественные достоинства произведения. Последствия этой вопиющей недальновидности легко можно было предвидеть. Обеспокоенный Уэйнстайн («с которым я уже тогда собирался расторгнуть договор», — сказал Гулд) вызвал Милтона Эббинса, который от имени и по поручению Лоуфорда отвечал за подготовку к нью-йоркскому празднику на Западном побережье:

— Милт, тебе надо что-то предпринять. Ты друг Питера, и ты обязан мне помочь. Мэрилин должна ехать в Нью-Йорк, а этого нельзя допустить.

— Что значит «этого нельзя допустить»? — переспросил Эббинс.

— Милт, она не может уехать. Мы в самой середке картины. Ты не мог бы что-нибудь придумать?

— Послушай, Генри. Во-первых, я здесь не представляю Мэрилин Монро. Во-вторых, откуда эти неожиданные проблемы? Ведь ее поездка запланирована уже пару недель назад. Побойтесь бога, ведь это же день рождения президента!

— Милт, дело пахнет массой проблем. Если она уедет, то — прямо сам не знаю — вполне может потерять эту роль.

— Потерять роль? Как это?

— Ну, знаешь... Эббинс, как он сам вспоминает, на минутку замолчал, а потом ответил:

— Понимаешь, Генри, не верю я, чтобы Мэрилин что-либо тут потеряла. Она не такая дурочка. И Микки [Мил-тон Радин] тоже вовсе не дурачок. Микки ни разу мне не позвонил, никогда не проронил ни словечка на эту тему! Как вспоминала Эвелин Мориарти, на этой неделе впервые была предпринята попытка воспрепятствовать Мэрилин в отъезде в Нью-Йорк — и сразу же были использованы все доступные методы борьбы. «Когда Питер [Леватес] позвонил проинформировать меня, что Мэрилин в четверг выезжает в Нью-Йорк, — сообщил Милтон Гулд, — я распорядился, чтобы он не позволил ей этого сделать. Он не позволил, но она все равно поехала. И тогда я ему приказал уволить ее». Осуществление последних, резких и сильнодействующих шагов заняло несколько недель, хотя Гулд очень рассчитывал на то, что вопрос разрешится быстро; однако в конечном итоге его приказание оказалось выполненным. Логика рассуждений была проста: студия, отказавшись от картины, сэкономит три с лишним миллиона долларов, вышвырнув на помойку ленту, на которую было использовано всего шесть пунктов съемки и двадцать актеров, — ленту, приговоренную к катастрофе с первой же беседы о сценарии, кинокартину, режиссер и главная исполнительница которой не питали друг к другу доверия. Если студия «Фокс» смогла бы найти какую-либо убедительную причину для прекращения съемок — например, серьезную болезнь звезды, — то, возможно, удалось бы даже убедить страховую компанию вернуть кинокомпании понесенные затраты. И уж в любом случае, фильм можно было, по крайней мере, отложить на какое-то время на полку, переделать сценарий, а потом возобновить его реализацию. Если бы «Фокс» не так сильно спешил начать производство фильма (именно к этому сводились правильные советы Милтона Радина), то «С чем-то пришлось расстаться» либо стала бы хорошей картиной (сперва на бумаге, как это бывает со всеми хорошими кинолентами, — на данном этапе реализации Дэвид Браун рекомендовал особую внимательность и осторожность), либо никогда не вышла бы из фазы обсуждения сценария и сберегла бы тем самым деньги, а также труд и здоровье большого количества людей. Когда Мэрилин летела в Нью-Йорк, она ничего не знала обо всех этих махинациях. «Все это дело было смешным, — сказал много времени спустя Генри Уэйнстайн, заново оценивая причины ненадлежащего подхода к данному событию. — Главные люди в «Фоксе» старались доказать, что они — боссы. Если бы у меня было немного больше опыта, я поехал бы с ней в Нью-Йорк, захватив с собой парочку журналистов со студии. Вместо того чтобы ломать себе голову отклонением от сроков, можно было предстоящим банкетом сделать себе неплохую рекламу; нашей команде достаточно было покрутиться вокруг и сфотографировать титры: «С чем-то пришлось расстаться» — и Мэрилин Монро! Но этих людей интересовала исключительно власть, в Голливуде она стала для всех настоящим пунктиком. А думать про власть, когда у тебя есть Мэрилин Монро, — это самая настоящая глупость». 7 мая в одиннадцать тридцать утра, как и было ранее согласовано, съемки с участием Мэрилин Монро были завершены, а Питер Лоуфорд и Милтон Эббинс, которые должны были сопровождать Мэрилин и Пат в их дороге в Нью-Йорк, прилетели на студию «Фокс» вертолетом, чтобы забрать обеих дам в международный аэропорт Лос-Анджелеса. «Конечно, вполне хватило бы и автомобиля, — согласился впоследствии Эббинс, — но Питер обожал летать вертолетом. Я ему как-то сказал, что удивлен, почему он не пользуется этим летательным аппаратом, когда надо сделать покупки в супермаркете фирмы «Сире». Часом позже адвокаты «Фокса» подали на Мэрилин жалобу (датированную 16 мая и переправленную также и агентству МСА, и Милтону Радину), обвиняя ее в неявке на работу и нарушении условий контракта, а также угрожая принятием против нее суровых санкций. Если бы юридический отдел киностудии умышленно хотел как можно сильнее напугать и разозлить актрису, он не мог бы сделать этого лучше; битва обещала быть жаркой и упорной. Вечером того же дня Мэрилин приехала в свои нью-йоркские апартаменты, куда на следующее утро ей доставили копию обвинения в нарушении условий контракта: сейчас у неб уже не было сомнений в том, что ей грозит увольнение с работы. Отреагировала она на это (по словам Пат Ньюкомб и Ральфа Робертса) с нескрываемым и вполне понятным возмущением: как Гринсон мог настолько беззаботно оставить ее и отправиться в Европу? Будучи связанным с реализацией картины и поддерживая контакты с Уэйнстайном и Радином, он располагал такими обширными связями, что наверняка прознал бы заранее, какие козни строятся против нее. Почему же ее «команда», как называли в «Фоксе» троицу в составе Уэйнстайна, Гринсона и Радина, в такой ответственный момент не стала на ее сторону? Почему вообще дело дошло до получения ею подобного письма? Зачем она держит адвокатов, если те не в состоянии защитить ее от столь абсурдных обвинений? Только помощь друзей и непреодолимое желание успешно справиться со стоящей теперь перед ней ближайшей задачей помогли Мэрилин подготовиться к выступлению.

страницы

01 - 02 - 03 - 04 - 05 - 06 - 07 - 08 - 09 - 10 - 11 - 12 - 13 - 14 - 15 - 16 - 17 - 18 - 19 - 20 - 21 - 22 - 23 - 24 - 25 - 26 - 27 - 28 - 29 - 30 -
31 - 32 - 33 - 34 - 35 - 36 - 37 - 38 - 39 - 40 - 41 - 42 - 43 - 44 - 45 - 46 - 47 - 48 - 49 - 50 - 51 - 52 - 53 - 54 - 55 - 56 - 57 - 58 - 59 - 60 -
61 - 62 - 63 - 64 - 65 - 66 - 67 - 68 - 69 - 70 - 71 - 72 - 73 - 74 - 75 - 76 - 77 - 78 - 79 - 80 - 81 - 82 - 83 - 84 - 85 - 86 - 87 - 88 - 89 - 90 -
91 - 92 - 93 - 94 - 95 - 96 - 97 - 98 - 99 - 100 -