| главная | ссылки | контакты | гостевая | ENGLISH | FRANÇAIS


Мэрилин Монро / Marilyn Monroe
содержание

Это нетривиальное поведение было вызвано факторами как психологического, так и фармакологического характера. В субботу, воскресенье и понедельник Хаймен Энгельберг сделал ей несколько «уколов витаминными препаратами», как эвфемистически назвала их Юнис Меррей, но в действительности они содержали внушительную дозу различных наркотиков. В их числе фигурировали: нембутал, секонал и люминал (опасные для здоровья и вызывающие привыкание барбитураты), а чтобы заснуть поскорее — хлоралгидрат (сваливающий с ног даже быка). Все эти наркотические препараты, которые Мэрилин получала также и в виде капсул, порошков или таблеток, приобретаемых по рецепту, в то время контролировались правительством далеко не столь строго, как в более поздний период. Известный патолог, доктор Арнольд Эйбрамс, некоторое время спустя заявил: «Предоставление указанных медикаментов в тех количествах, в каких их получала Мэрилин Монро, являлось безответственностью — даже по понятиям 1962 года. Врачам было известно, что эти препараты токсичны и их прием требует строгого контроля. Это ведь уже были не сороковые годы, когда медицина располагала гораздо меньшими знаниями на данную тему». Как будто одного этого было мало, Гринсон тоже начал пичкать Мэрилин все более сильными дозами снотворных средств; только позднее они с Энгельбергом пробовали согласовывать между собой назначение лекарств своей общей пациентке, но результаты их сотрудничества не несли с собой ничего хорошего для Мэрилин. Это форменный скандал, что врачи, пользовавшиеся таким огромным авторитетом, оказались не в состоянии заметить разницу между «снятием нервного напряжения» и «избавлением от стресса». Когда Мэрилин Монро просыпалась после сна, вызванного барбитуратами, она была в точно таком же нервном состоянии, как и перед их приемом, — наркотики лишь углубляли ее раздражение, вызванное состоянием профессиональных дел. Такие барбитураты, как валиум и либриум (внедрявшиеся тогда в широких масштабах), наверняка помогали людям расслабиться и снять нервное напряжение, но существовала ошибочная теория, что они еще и избавляют от стресса. Реально же происходило нечто прямо противоположное: пациент просыпался, полный точно такой же тревожности, которая часто казалась ему даже еще более трудно переносимой — по причине депрессивного воздействия самих упомянутых препаратов. Пат Ньюкомб, Руперт Аллан и Ральф Роберте знали, что аптечка Мэрилин и столик возле ее кровати напоминают ящики с пробами разнообразных лекарств у Швеба: в распоряжении актрисы имелась целая фармакопея. «Ни во время съемок картины «Неприкаянные», ни после ее окончания, — вспоминал Роберте, — Гринсон не сделал ничего, чтобы избавить Мэрилин от ее вредной привычки. В принципе, он сам обеспечивал актрису наркотиками». И когда в конце ее организм привык к ежевечерней дозе нембутала в триста милиграммов, Мэрилин оказалась перед лицом настоящей опасности — в чем оба врача должны были отдавать себе отчет. Как сказала Пат Ньюкомб, «трудно понять такое пренебрежение своими обязанностями». Быть может, частичным объяснением — но не оправданием! — является желание удержать при себе богатых, знаменитых и нуждающихся в помощи пациентов вроде Мэрилин. «Мне никогда не нравился Гринсон, — сказал впоследствии Аллан Снайдер, — я всегда полагал, что этот человек дурно влияет на Мэрилин. Он давал ей все, что ей только хотелось, просто кормил ее всем этим добром. В его отношении к Мэрилин было что-то странное и искусственное. У меня исчезли последние сомнения в этом, когда студия «Фокс» включила его в свою ведомость на получение зарплаты». На тот факт, что Мэрилин к концу упомянутой недели явно злоупотребила успокоительными средствами, повлияло также состояние эмоционального возбуждения, в котором она очутилась. В субботу, 3 марта, она впервые после месячной паузы встретилась с Гринсоном: приехала актриса на сеанс веселой, а после беседы с врачом была подавлена и в любую секунду готова была расплакаться. В результате она не вернулась к Хосе Боланьосу (который в тот вечер заселился вместе с ней в отель «Беверли-Хилс»), а осталась ночевать у Гринсонов. Невозможно установить ход того психотерапевтического сеанса. Известно только, что Мэрилин ужасно расстроилась при вести о том, что Наннелли Джонсон отказался от работы над фильмом «С чем-то пришлось расстаться», а это означало верный провал ее новой картины, поскольку никто другой не сумеет распутать (а тем более осовременить) сложные узлы нескольких любовных линий сюжета, равно как и найти логичную развязку всей истории. «Не знаю, удастся ли им когда-либо сделать это, — написал Джонсон своему хорошему коллеге Жану Негулеско. — Пожалуй, они там в «Фоксе» слишком уж всего боятся». Не прошло и нескольких дней, как студия вызвала Арнольда Шульмена (первого сценариста), у которого сложилось впечатление, что на студии хотели просто позабыть об этой картине, но не могли этого сделать, потому что у них был целый набор подписанных контрактов и они должны были платить людям. Я лично обожаю Мэрилин Монро, и после того, как ясно изложил Питеру Леватесу и еще парочке милых джентльменов из «Фокса», что вижу ситуацию именно так, они не менее четко дали мне понять, каков их план: прикрыть фильм. Как вспоминал Дэвид Браун, студия на тот момент была уже почти банкротом, а среди кинофильмов и телевизионных сериалов, реализовавшихся на «Фоксе», у ленты «С чем-то пришлось расстаться» была самая высокая финансовая смета. Ситуация была в любом случае катастрофической, независимо от того, закончат картину или нет. Если ее снимут по существующему сценарию и она попадет в кинотеатры, то наверняка окажется одной из самых слабых, наименее смешных и трудно поддающихся восприятию «комедий», которые вышли из стен данной киностудии, — сегодня это хорошо видно из восьми часов неиспользованного материала и почти шестидесяти минут смонтированной киноленты. Окончательная версия, которую смогли получить в июне, производит уже совсем другое впечатление, но тогда никто не верил, что картина когда-либо будет завершена, — за исключением Мэрилин, которая, по мнению Дэвида Брауна, была актрисой, всегда точно знающей, что именно ей требуется и какая вещь выгодна для ее карьеры, — и сейчас она предчувствовала: если картина из-за нее потерпит провал, то ничего худшего для ее карьеры нельзя и вообразить. Она отдавала себе отчет, что в соответствии с контрактом ей придется сыграть в этой кинокартине. Невзирая на личные проблемы, она оставалась профессионалом. В конечном итоге, ей никогда не удалось бы стать Мэрилин Монро, если бы у нее не было больших амбиций, которые она не утратила и в 1962 году. Шульмен резюмировал все это следующим образом: новое руководство студии, управляющее ею в период невообразимого финансового хаоса, хотело вынудить Мэрилин отказаться от роли, что дало бы им возможность обвинить актрису в нарушении контракта и разорвать его. «Неважно, что там написано, — сказал Шульмен Мэрилин в конце этой недели, — они собираются расторгнуть договор». Таким образом, когда Мэрилин явилась в дом Гринсонов, у нее была причина для беспокойства: хотя нельзя сказать, чтобы в данном вопросе она руководствовалась болезненными иллюзиями и химерами, но тут, однако, актриса немедленно поверила, что новые хозяева «Фокса» считают ее .ненужным товаром. Однако Гринсон, занимаясь Мэрилин, принимал во внимание в первую очередь свои потребности, а не ее. Его метод действий нарушал основополагающие принципы лечения пациентки: он пригласил ее пожить в свой дом под предлогом, что к себе она сумеет въехать только под конец будущей недели. К Хосе Боланьосу Гринсон отнесся как к делу почти побочному и не одобрил его (в противном случае мексиканца бы так быстро не отправили восвояси). В итоге Мэрилин, до крайности послушная своему психотерапевту, снова доверилась Гринсону, а не собственной расторопности и практичности, и прилепилась к нему, а не к тем людям и друзьям, которых выбрала себе сама. Даже адвокат Милтон Радин, приходившийся Гринсону родней и сказавший как-то, что «любил и восхищался [Гринсоном] как братом», согласился с тем, что, невзирая на любые сознательные мотивы действий Гринсона, тот «не должен был до такой степени втягивать Мэрилин в свою семью. Он все время огорчался из-за нее, а потом и меня вовлек в это дело. Что тут скажешь, Мэридин действительно пробуждала сочувствие, а мой шурин был человеком сердобольным». Во вторник, 6 марта, когда Мэрилин еще жила у Гринсонов, в Лос-Анджелес приехал Джо; когда он узнал, что его бывшая жена находится на Франклин-стрит, то пришел навестить ее, желая, в частности, предложить помощь в подготовке к переезду, который окончательно запланировали на четверг и пятницу. Однако, когда он прибыл в дом Гринсона, произошло странное и тревожное событие, свидетелем которого был врач, проходивший у Гринсона стажировку. Придя в дом этого психотерапевта, молодой врач-практикант узнал, что Мэрилин Монро сейчас наверху, «в своей комнате», где она часто пребывала в течение последнего года, и находится под воздействием успокоительных препаратов, поскольку переживает нервный кризис. Он счел в тот момент (и не изменил свое мнение через годы), что подобная ситуация не должна иметь место у выдающегося психиатра, которому следует учить слушателей и тому, каковы границы, в рамках которых допустимо оказывать людям помощь, и тому, что в работе с пациентом необходимо сохранять собственную профессиональную идентичность. Однако ситуация стала еще более непонятной. Джо Ди Маджио вошел в дом, а Мэрилин Монро была наверху. Узнав, что приехал Джо, она хотела с ним увидеться, но Гринсон не позволил им встретиться. Он попросил Джо остаться внизу и побеседовать с ним; вскоре Мэрилин у себя наверху начала помаленьку скандалить — как человек, которого против воли заперли в больнице и который хочет повидаться с семьей или своими гостями. Невзирая на это, Гринсон настоятельно хотел оставить Джо внизу, что доводило Мэрилин едва ли не до бешенства. Тогда-то и произошло самое странное. Вот слова очевидца-практиканта: Джо по-прежнему настаивал, чтобы пойти наверх и увидеться с Мэрилин. Тогда Гринсон обратился ко мне со словами: «Вот видите, это хороший пример нарциссического склада личности. Вы заметили, как она умеет требовать? Все должно быть так, как она того хочет. Бедная женщина, она не перестала быть ребенком». Молодой стажер не проронил ни звука, но был потрясен этим инцидентом еще много лет и в результате потерял уважение к своему наставнику. Не нужно спрашивать мнения специалиста — и без того здесь наглядно видны классические признаки проекции, поскольку нет сомнения: в данном случае именно Ральфу Гринсону требовалось все держать под своим контролем и именно его нарциссическая личность добивалась, чтобы Мэрилин делала то, чего хочет он. Достоин быть отмеченным и тот факт, что Гринсон пренебрег всеми принятыми принципами профессиональной этики, разговаривая о своей пациентке с третьей стороной, да еще и при постороннем человеке. Генри Уэйнстайн также вспоминает, что Гринсон сходным образом нарушил профессиональную этику, сказав как-то ему: «Генри, не обращай внимания на эти ее бредни. У нее их масса — таким типичным вымыслом девочек является, к примеру, то, что они хотят переспать с собственным отцом. Она как-то фантазировала на эти темы». Трудно сказать, действительно ли в этом состояла мечта Мэрилин или же тут была причина страха; Гринсон тогда уже настолько сильно поддался механизму проекции, что с таким же успехом мог считать самого себя символом того отца, который сексуально привлекает Мэрилин. В любом случае, в беседе с Уэйнстайном о Мэрилин он проявил разительное отсутствие угрызений совести. Так что растущая подозрительность Мэрилин по отношению к Гринсону вовсе не была параноидальными бреднями. «Полагаю, — сказал Уэйнстайн через многие годы, причем с сочувствием к ним обоим, — что Ральф находился в зависимости от нее». Странно, что Гринсон относился к пациентке таким вот образом, а никто из коллег не упрекнул его в этом. Может быть, причиной указанной ситуации было его колоссальное воздействие на научную среду, но сыграл свою роль и факт, что Гринсон пустил в обращение ложную, придуманную им информацию о том, что Мэрилин Монро — «шизофреничка» и что он консультируется по поводу методики ее лечения с известным в Лос-Анджелесе специалистом Милтоном Векслером, который, однако, был не практикующим врачом, а только лишь титулованным ученым-психологом. «В то время, — рассказывает один из коллег Гринсона, — все экспериментировали, каким образом лечить шизофреников, а у Векслера имелся собственный метод. Гринсон заслонился Векслером, санкционируя тем самым применяемые лично им способы лечения, которые отходили от общепринятых принципов. Одним из таких способов было приглашение пациентки в свой дом — не только с целью дать ей тем самым то, чего ей могло недоставать в прошлом, но и для того, чтобы находиться с ней в постоянном контакте, чтобы пациентке никогда не доводилось чрезмерно нервничать во время уик-эндов или страдать из-за разлуки». В тот период Мэрилин постоянно возвращалась мыслями к своему детству — вместо того чтобы освободиться от него. А Гринсон, у которого когда-то был комплекс по отношению к своей сестре Джульетте, водворил Мэрилин на Франклин-стрит, чтобы привязать ее к своему дому, уничтожить ее миф, чтобы контролировать ее и уменьшать ее славу — и все это под видом лечения психических отклонений актрисы и ее неуверенности в себе. Располагая частным кабинетом и квалифицированной «высшей научной инстанцией», которая как бы обеспечивала общее одобрение его методов деятельности, Гринсон стал первым психоаналитиком, считавшим, что он свободен от ограничений, распространяющихся на всех его коллег. Психика этого человека оказалась настолько сильно переплетенной с психикой Мэрилин, что он был уже не в состоянии замечать дурное в своем поведении. Попытка не подпустить Джо к Мэрилин являлась проявлением страха Гринсона перед потерей доминирующего положения — точно так же он отреагировал на Ральфа Робертса, близкого друга Мэрилин, утверждая, что «двое Ральфов в ее жизни — наверняка слишком много». Мэрилин прекрасно годилась для такого рода манипуляций: она была под впечатлением образованного, по-отцовски относящегося к ней мужчины, который, похоже, мог обеспечить ей безопасность; трижды разведясь, она не была уверена в собственной значимости, а также в своем таланте, равно как не знала, умеет ли она любить и быть любимой и одобряемой; вскоре она в первый раз в жизни собиралась поселиться в принадлежащем ей доме; словом, она без протестов приняла Гринсона, который стал ее спасителем — тем, кем любой здоровый и уравновешенный психотерапевт побоялся бы стать. Все, что произошло между Монро и Гринсоном, начиная с весны этого года и вплоть до смерти Мэрилин, наводит на мысль о его опасной одержимости. «Она была бедным созданием, которому я старался помочь, — сказал Гринсон позже, — а кончилось это тем, что я ее обидел». Это, пожалуй, и являлось самым искренним резюме их альянса. Точно так же как и в клинике «Пэйн-Уитни», Джо снова сумел вытащить Мэрилин из затруднительного положения. Они вместе вернулись на Доухени-драйв, откуда 8 и 9 марта привезли пару вещей из мебели на Пятую Элен-драйв; в ближайшие недели должны были прибыть посылки из Мексики и Нью-Йорка. Джо провел с Мэрилин весь уик-энд, оставил в ее доме пижаму и зубную щетку и во вторник, 3 числа, поехал на работу в фирму Монетти. Ральф Роберте, возвратившийся в Лос-Анджелес, оказался необыкновенно полезным при переезде. Поскольку Мэрилин еще не заказала для своей спальни портьеры, она попросила его пока повесить те шторы, которые у нее висели на Доухени-драйв, — отрез тяжелого, черного сукна, который был на пару метров шире окна. «Когда она ложилась в постель, то не выносила, чтобы снаружи в комнату попадал хоть лучик света, и всегда спала в отопленном помещении, закрытом только на защелку, имеющуюся в дверной ручке». Ральф Роберте знал ее привычки лучше, чем кто-либо другой: несколько раз в неделю он делал Мэрилин массаж и приходил, когда Мэрилин была уже готова ко сну. Тем временем вопрос со сценарием картины «С чем-то пришлось расстаться» не тронулся с места. 11 марта приехал литератор Уолтер Бернстайн — посмотреть, что можно сделать с бесконечно затянутыми и совсем не смешными сценами, а также с напыщенными диалогами. Уже тогда, как он вспоминает, затраты на один только литературный материал и сценарий дошли до трехсот тысяч долларов — что в шесть раз превосходило сумму, предусмотренную в бюджете ленты. Однако в предыдущем году «Фокс» потерял двадцать два миллиона, и (по утверждению Бернстайна) «его дирекция не боялась цифр». Желая пойти навстречу как студии, так и звезде, Бернстайн засучил рукава и отправился домой к Мэрилин, чтобы обсудить сценарий с нею. «Она была очаровательна и необычайно вежлива, — вспоминал он свой визит. — С гордостью актриса водила меня по своему новому дому, и я чувствовал себя в ее обществе действительно превосходно. Она без всяких обиняков говорила о том, какие у нее замечания по поводу сценария. «Мэрилин Монро бы этого не сделала» или «Мэрилин Монро и шагу бы тут не ступила, это они должны к ней подойти» и так далее. Некоторые из ее высказываний выражали типичное эго кинозвезды, но в сумме она очень метко оценила, что в сценарии было хорошо, а что плохо. Пожалуй, больше всего запали мне в память такие ее слова: «Прошу вас не забывать, что в вашем распоряжении — Мэрилин Монро. Вы должны хорошо ее использовать». Особенно она была обрадована тем, — добавил Бернстайн, — что в одной из немногочисленных действительно смешных сцен в картине ей нужно будет разговаривать со шведским акцентом, который она прекрасно имитировала. Уэйнстайн также припоминал, что во время их первой встречи Мэрилин сказала: «Генри, считаю, что ты должен воспользоваться той сценой, а не этой... и напрашивается вот такое развитие действия — ведь давай присмотримся повнимательнее: если в этом фрагменте речь идет о борьбе за мужчину между мной и другой женщиной, то в нем явно не хватает элемента соперничества!» «В такие моменты, — вспоминает Уэйнстайн, — Мэрилин оказывалась весьма уверенной в себе, а ее замечания бывали настолько верными, что мы, по существу, переделали весь сценарий». Возможно, она казалась очаровательной и оживленной, но уже 15 марта Мэрилин заболела гриппом, сопровождавшимся высокой температурой, и ее всю трясло.

Пат Ньюкомб, помимо выполнения своих служебных обязанностей, бегала — в качестве хорошей подруги — туда-сюда, чтобы принести горячий чай, слова утешения, а также разные бумаги, и не обращала внимания на явную недоброжелательность, которую проявляла Юнис по отношению к каждому, кто, как она считала, вторгался в ее сферу. У домоправительницы было множество работы, о чем она поставила в известность Гринсона, а тот немедля велел Мэрилин удвоить жалованье Юнис и довести его до двухсот долларов в неделю — «исходя из того, что секретарь Мэрилин [Чери Редмонд] зарабатывала двести пятьдесят», как он выяснил от Юнис. Кроме того, Юнис наняла для проведения разных работ в доме и на прилегающей территории своего племянника Нормана Джеффриса, его брата Кейта и еще двух их приятелей — не сказав Мэрилин ни слова об узах, связывающих ее с этими людьми. Более того, из записей оплаченных счетов и прочих расходов, ежедневно делавшихся Чери, вытекает, что Юнис попросила Мэрилин подписать на Нормана и Кейта несколько бланковых [чистых] чеков, но столкнулась с немедленным отказом. В дневнике, который Юнис Меррей вела исключительно для себя, она выразила свое презрение к Чери Редмонд — сообразительной даме, обладавшей проницательным взглядом и острым пером, которую приняли на работу по рекомендации Милтона Радина. Чери, в свою очередь, испытывала возмущение поведением Юнис — категорическим и не терпящим возражений. «Война с миссис Меррей, — написала она Хедде Ростен, — не ободряет человека и не возвышает его духовно, а времени отнимает множество; что тут поделаешь, ведь если спортсмен в игре отступает к задней базе, ситуация от этого никогда не облегчается». Аналогия с оборонительной тактикой в бейсболе была вполне адекватна для системы, никому не помогавшей ни в доме, ни на работе. Дело в том, что Юнис не только доносила о происходящем в доме, но теперь еще и с молчаливым упрямством управляла им. Принимая во внимание прошлое Меррей и ее жизненный опыт (не говоря уже о том, что она была alter ego [вторым «я»] Гринсона), легко можно понять ее желание владеть и властвовать. Дом на Пятой Элен-драйв, который был выбран из соображений сходства с ее утраченным домом и который создавал (как она сказала) «связь» между нею, Гринсоном и Мэрилин, стал для этой женщины чем-то вроде тотема. Потеряв собственную семью и мужа, Юнис рассматривала Гринсона в качестве суррогата мужа: для нее это был человек, готовый помочь и похожий на отца семейства, человек, призвание которого состояло в помощи другим людям, наконец, человек, с которым она взаимодействовала уже полтора десятка лет, продолжая одновременно пресмыкаться и раболепствовать перед своей сестрой и ее мужем. Осуществляя доверенную ей Гринсоном опеку над Мэрилин, Юнис обретала возможность еще раз пройти через свое прошлое и исправить былые ошибки; для нее дом Мэрилин был собственным домом — потому она искренне интересовалась его архитектурным обликом, состоянием, в котором он содержится, и ремонтом. И точно так же как из жилища на Пятой Элен-драйв она сотворила собственный дом, так и из Мэрилин она пыталась сделать себе дочь, а из Гринсона — мужа, который к ней вернулся. Обосновавшись в жизни Мэрилин, Юнис Меррей временно получила обратно все то, к чему стремилась и чего потом лишилась; наконец-то она могла исполнить свою мечту и стать завзятой нянькой-опекуншей, какой была ее сестра Кэролайн. Таким образом, то, что Юнис жила в опасном мире фантазий, все более в него погружаясь, стало для Мэрилин тревожной и угрожающей проблемой. Ральф Гринсон и Юнис Меррей, которым не удалось воплотить собственные жизненные планы в реальность, сейчас совершенно явным образом удовлетворяли свои потребности: доктор, по словам жены, создавал дом своей мечты, эдакие небеса для тех, кого он, как ему казалось, мог спасти; а мнимая нянька рассматривала заботу о Мэрилин как свою жизненную миссию. Объект этих опасных, путаных чувств и манипуляций был, однако, сильнее, нежели полагало большинство людей. В стремлении любой ценой принять приглашение на банкет, организовывавшийся в последнюю субботу марта в доме Бинга Кросби в честь президента Кеннеди, Мэрилин взяла и выздоровела. В особняке Кросби она излучала очарование, блистала юмором и провела ночь в постели президента. Именно тогда Джон Кеннеди позвал ее на майское торжество в «Мэдисон-сквер-гарден» по случаю своего предстоящего дня рождения; она не только приняла приглашение, но и обещала спеть «Нарру birthday to you». Этот чудный уик-энд может — по крайней мере, частично — объяснить, почему в ближайший понедельник Мэрилин (по словам Уолтера Бернстайна) во время встречи с продюсером, режиссером и сценаристом своей картины «была в прекрасном настроении и из нее ключом била энергия». Когда Мэрилин находилась в студии, туда приехал тамошний штатный доктор, Ли Сигел, который завел ее в соседнюю комнату и там сделал актрисе один из своих знаменитых «витаминных уколов» — этих столь ценимых в Голливуде сочетаний наркотиков, которые, в зависимости от потребностей фирмы или желания самой звезды, добавляли энергию или действовали успокаивающим образом. «Сигел был в «Фоксе» специалистом по организации хорошего самочувствия, — вспоминал писатель Эрнест Леман, один из создателей самых лучших голливудских сценариев и продюсер снятых по ним фильмов. — Помню, как-то он сделал мне укол внутривенно, как делал это сотням людей на студии. Это был опасный коктейль из амфетамина и бог знает чего еще». Каждые несколько дней Мэрилин получала дополнительно сходную дозу наркотиков от Энгельберга. Во время указанного совещания в киностудии Мэрилин узнала, что дата начала съемок ленты «С чем-то пришлось расстаться» перенесена на конец апреля, и в связи с этим актриса — хотя в студии ей запретили отправляться в Нью-Йорк, чтобы не рисковать новой простудой, — выехала к Страсбергам, чтобы обсудить с ними проблемы, связанные с этой картиной. Как призналась им Мэрилин, она особенно нервничала из-за того, что сроки завершения сценария по-прежнему не укладывались ни в какие разумные рамки и конца этой работы не было видно; в такой ситуации помощь Паулы в подготовке отдельных сцен была еще более желательна, чем когда-либо прежде. Ли сторговал условия соответствующего договора, выхлопотав для жены гонорар в размере пять тысяч долларов в неделю, из чего половину должна была платить сама Мэрилин. Ли Страсберг, когда-то прослывший пламенным социалистом, сейчас хорошо знал ценность доллара. Мэрилин — как всегда, когда она нуждалась в Пауле, — становилась мотовкой. Именно в это время актриса подписала чек на тысячу долларов и стала одной из учредительниц так называемого Музея воспоминаний Голливуда, который должен был сделаться кино- и телевизионным архивом, но никогда не был создан; чек ей тоже никогда не вернули. Дети Миллера по-прежнему получали от нее подарки без всякого повода, а просто в знак ее любви. Кроме того, Мэрилин переправила одной из студийных парикмахеров по имени Агнесс Фланеген копию садовых качелей, которые той очень понравились во время визита на Пятую Элен-драйв. Такие спонтанные акты щедрости, как вспоминал Аллан Снайдер, по-прежнему были типичны для знаменитой актрисы: «Когда ты занимался покупками вместе с Мэрилин, следовало быть весьма осторожным. Если ты вошел с нею в магазин и ненароком показал на рубашку или другую вещь, которая пришлась тебе по вкусу, можно было не сомневаться, что на следующий день тебе пришлют ее домой!» Такое поведение было тем более достойно внимания, что Мэрилин, одна из самых строптивых и самых кассовых актрис, картины которой позволили «Фоксу» заработать свыше шестидесяти миллионов долларов, соблюдала условия контракта, который она могла бы попросту порвать, — она играла в картине «С чем-то пришлось расстаться» всего за сто тысяч долларов. Для сравнения: Сид Чарисс была нанята (на роль второго плана) за пятьдесят тысяч долларов, Том Трайон должен был получить (за еще меньшую роль) пятьдесят пять тысяч долларов, а Дин Мартин и Джордж Кьюкор зарабатывали по триста тысяч за картину, общий бюджет которой равнялся трем миллионам двумстам пятидесяти четырем тысячам долларов. «Деньги, — сказал один из тогдашних продюсеров, работавших для «Фокса», — заставляют Мэрилин выглядеть как куколка. Она могла бы иметь миллион долларов и каждый день получать на них проценты. Студия сделала на ней невероятный бизнес». Если это правда, то остается открытым вопрос, почему агенты звезды не пробовали выторговать для нее более высокое вознаграждение. По мнению Дэвида Брауна, «ее агент должен был всего лишь прийти, чтобы составить новый контракт, — это было так просто». Но на бульваре Пико в кабинетах руководства ничего и никогда не было просто, а уж тем более в 1962 году. Бюджет кинофантазии «Клеопатра» с Бартоном и Тейлор, съемки которой прошли в Лондоне, а потом были чуть ли не целиком повторены в Риме, достиг тридцати миллионов долларов, и для покрытия указанных затрат пришлось продать земельный участок, принадлежащий студии; вдобавок к этому закрыли удобную столовую и школу юных дарований, а также перестали орошать лужайки, являющиеся собственностью киностудии. В июне 1961 года в студии «Фокс» в ведомости на выплату жалованья еженедельно фигурировали двадцать девять продюсеров, сорок один сценарист и две тысячи двести пятьдесят четыре сотрудника, занимавшихся реализацией тридцати одной кинокартины; сейчас продюсеров было пятнадцать, сценаристов — девять, а персонал общей численностью шестьсот шесть человек был занят работой всего лишь над девятью фильмами. В 1961 году пятьдесят пять контрактных актрис и актеров обходились киностудии «Фокс» в двадцать шесть тысяч девятьсот девяносто пять долларов в неделю; год спустя контрактами располагали лишь двенадцать актеров и актрис, и еженедельно они отягощали расчетный счет студии суммой в семь тысяч четыреста восемьдесят долларов. Питер Леватес, глядя на последнюю строчку сценария, гордо заявил Спиросу Скурасу, что картина «С чем-то пришлось расстаться» будет реализована в предусмотренные сроки, в соответствии с утвержденной сметой и на протяжении сорока семи съемочных дней. Хотя это заявление было сделано без всякого стороннего умысла и с верой в его правдивость, по существу, оно было почти комичным, поскольку, когда 23 апреля к съемкам фильма все же наконец приступили, сценарий все еще не был завершен, Мэрилин хворала, а Дин Мартин еще не выполнил свои прошлые договорные обязательства. Весной Мэрилин наняла в фирме «Кэри лимузин ком-пани» автомобиль «Кадиллак» с шофером, и документация о поездках представляет собой настоящую карту ее образа жизни. В соответствии с подробными счетами, которые каждый день выставлялись Мэрилин и подписывались ее водителем Руди Каутцки, расписание занятий актрисы со 2 апреля и вплоть до первого съемочного дня было каждую неделю одинаковым. Она начинала день — обычно около полудня — массажем лица в салоне у мадам Ренна на бульваре Сансет, затем в кабинете Гринсона в Беверли-Хилс проходил сеанс психоанализа, а потом шло чтение сценария с Паулой, жившей в отеле «Бель-Эр-Сэндс» на том же бульваре Сансет. Затем Мэрилин посещала Энгельберга, Сигела или врачей-специалистов, которые лечили другие докучавшие ей недомогания; эти доктора рекомендовали уколы, иногда выписывали одинаковые рецепты и стабильно снабжали Мэрилин всем тем, о чем она просила. Затем ее везли в магазины «Брен-твуд-Март» на бульвар Сан-Винсенте или к Юргенсену в Беверли-Хилс, где она покупала провизию; наконец, поздно пополудни актриса ехала на второй сеанс с Гринсоном к нему домой: уже тогда случалось, что консультации проходили у психотерапевта дважды в течение дня. В эти регулярные каждодневные занятия вклинились только пробы костюмов и грима, которые проходили 10 апреля в «Фоксе», а также примерка нарядов 16 апреля у нее дома. «Мэрилин была очень счастлива, что вернулась к работе, — считал Генри Уэйнстайн. — Тесты дали превосходные результаты. Я никогда не видел кого-либо такого же довольного, как Мэрилин во время этих проб». По мнению монтажера картины Дэвида Бретертона, Аллана Снайдера (все еще любимого гримера актрисы и ее близкого друга) и Марджори Плечер (ответственной за гардероб Мэрилин, впоследствии стала миссис Снайдер), Мэрилин в момент прибытия на пробы была еще красивее, чем обычно: все обратили внимание на ясность высказываний актрисы, ее безмятежное настроение и желание напряженно потрудиться. Воспоминание Уэйнстайна о том, что половину апреля она провалялась дома «в барбитуратовой спячке», и его полный паники поспешный приезд на студию 11 апреля, когда он настаивал на переносе срока начала съемок, можно отнести только на счет его слабого владения вопросами последействия нембутала. В действительности, как вытекает из графика поездок, в тот день Мэрилин выехала из дому на ежедневные встречи и занятия в четверть десятого утра; по-молодому усердный, но не совсем рассудительный Уэйнстайн прибыл в шесть утра. С этого момента — если не принимать во внимание окончательный вид трагически извращенного и незавершенного фильма «С чем-то пришлось расстаться» — съемки этой ленты напоминали производство других картин Монро. Боясь стать перед камерой, Мэрилин, как вспоминают Уэйнстайн и вся съемочная группа, опаздывала, прикидывалась больной, затягивала репетиции. Кроме того, боясь, что не выспится, актриса часто принимала слишком много порошков — никто не морочил себе голову контролированием дозировки лекарств, которые она глотала, — а по утрам под Мэрилин подкашивались ноги, и она на протяжении нескольких часов была в отсутствующем, полубессознательном состоянии. Однако, придя в себя, актриса рвалась любой ценой справиться со своей задачей и играла превосходно. Великолепно владея ролью, она охотно повторяла сцены, пока режиссер не был удовлетворен, и проявляла терпимость по отношению к своим коллегам-партнерам; словом, делая все, чтобы понравиться публике, она, как сказал Дэвид Браун, проявляла огромный профессионализм. Все: Снайдер, Ньюкомб, Страсберг, Роберте, даже Леватес — были убеждены, что источником ее проблем является связь с Гринсоном и Меррей — тем тандемом, который все перечисленные люди были не в состоянии победить. К своему крайнему изумлению, Пат Ньюкомб обнаружила в середине апреля, что Юнис перебралась жить в гостевую комнату дома Мэрилин. «Мэрилин не могла в собственном доме перейти в другую комнату, не проконсультировавшись и не получив «добро» от тех людей, которые узурпировали себе все права на нее, — сказал через много лет Леватес. — Ее так называемые советчики постоянно создавали актрисе препятствия и доводили ее до ужасающего кризиса самоидентификации. Считаю, что Мэрилин была милой женщиной — и вовсе не какой-то мелкой особой, которая не в состоянии дифференцировать стоящие перед ней вопросы, а человеком, задумывавшимся над своей жизнью и замечавшим разницу между иллюзиями и реальностью. В ней имелась глубина; все это было вовсе не легко и не просто. У нее была неимоверно сложная натура, из-за чего она страдала и сбегала со съемочной площадки. Но когда она находилась в пиковой форме, никто не мог с ней сравниться». Кьюкор разделял это мнение: советы, которые ей давались, были нагромождением сплошного вздора. В воскресенье, 22 апреля, после сеанса с Гринсоном, Мэрилин поехала к югу от Лос-Анджелеса, в Хермоза-Бич. Там опытная парикмахерша Перл Портерфилд (которая, в частности, ухаживала за осветленными и завитыми волосами Мэй Уэст) подготовила Мэрилин к выходу на съемочную площадку картины «С чем-то пришлось расстаться». Юнис настолько восхитилась прической Мэрилин, что с этого времени сама мыла и укладывала свои истонченные каштановые волосы только у Перл Портерфилд. Съемки первой сцены с участием Мэрилин были запланированы на утро понедельника, 23 апреля, однако в этот день актриса проснулась со страшной головной болью, она не могла говорить и испытывала трудности с дыханием; Мэрилин осмотрел ее дантист (единственный врач, которого удалось вытащить к ней в пять утра) и обнаружил острое воспаление верхнечелюстной пазухи — гайморит. До конца недели актрисе было велено оставаться в доме; единственным исключением могли быть только визиты к Гринсону. Однако подобные ситуации часто складываются во время работы над любой картиной, и на всякий случай всегда планируются другие съемки. В тот день работа шла над кадрами, снимаемыми так называемой субъективной камерой (фиксируя то, что видит героиня), а со вторника до пятницы включительно шла работа над сценами с участием Сид Нарисс и Дина Мартина. Наконец в понедельник, 30 апреля, ровно в девять утра Мэрилин явилась на съемочную площадку. Красивые белокурые волосы, безупречная кожа, выразительные и подвижные глаза являли собой прекрасное дополнение костюма, в котором она должна была в первый раз появиться в фильме: бело-красного облегающего платья в крупные цветы, легкого белого пальто и белых туфель. На протяжении семи часов — и более семидесяти раз, если тщательно подсчитать все отвергнутые дубли, — Мэрилин повторяла сцену, снимаемую наездом с последующим крупным планом, в которой Эллен Арден возвращается домой после пяти лет отсутствия. Стоя возле бассейна, она в безмолвном удивлении всматривается в сына и дочурку, весело брызгающих друг на друга водой и вначале не замечающих присутствия незнакомой женщины, а потом, после того как начинают разговаривать с нею, не осознающих, кто она такая. То, что удалось отснять эту сцену, — чудо, и не только потому, что у Мэрилин по-прежнему был гайморит и температура за тридцать восемь: она заставила себя работать. Ее героиня, раздираемая противоречивыми чувствами, попеременно радуется тому, что видит своих детей, и боится их реакции, беспокоится за их счастье и гордится тем, какие они выросли большие и симпатичные. По крайней мере в тридцати из сорока с лишним дублей, снятых по указанию режиссера Джорджа Кьюкора, Мэрилин Монро навсегда запечатлена не только в полном расцвете своей красоты, но и на вершине творческих возможностей. С помощью Паулы Страсберг Мэрилин припомнила собственное потерянное детство, а также печаль, в которую она окуналась после каждого очередного выкидыша, случавшегося у нее, и в этих воспоминаниях ей удалось отыскать целую гамму таинственных чувств, благодаря которым в этой простой сцене она смогла выразить полную грусти и глубоко человечную скорбь. Как ни один из фильмов, в которых она играла после «Автобусной остановки» и «Принца и хористки», это неоконченное произведение служит памяткой поразительного актерского мастерства Мэрилин. Она непринужденно улыбается, но ее брови морщатся, а глаза наливаются слезами, словно волна воспоминаний была для нее наказанием и одновременно вызывала грусть. В этой картине Мэрилин Монро совсем не такая, как в лентах «Все о Еве», «Ниагара», «Джентльмены предпочитают блондинок» или «Зуд седьмого года». Она — зрелая женщина, спокойная, деликатная, но одновременно полная очарования и блеска. Мэрилин не имитировала чувств; напротив, она глубоко ощущала их, анализировала, в определенном смысле — переживала и проживала. Ее смех несколько мгновений спустя в компании с детьми не является проявлением ловкости или безумия; это — выражение радостной внутренней убежденности, что все будет хорошо. Каждый, кто смотрит эту сцену (или несколько дублей, использованных в носящей то же название документальной ленте, которая выпущена на экраны в 1990 году), видит только опытную и тонко чувствующую актрису, сумевшую научиться выражать глубокие человеческие чувства и развиться в качестве актрисы так, как ей того хотелось. В этот день Мэрилин работала до четырех часов дня, а когда вернулась домой, то просто рухнула на кровать. На следующий день Энгельберг заявил актрисе, что она еще не вылечила свой гайморит и потому не может работать; его диагноз подтвердил и присланный из студии «Фокс» доктор Сигел, который позвонил в дирекцию и сказал, что в таком состоянии не разрешил бы играть в фильме даже собаке. Мэрилин было приказано оставаться в постели до конца недели, и студии дали знать об этом. Здесь играл роль и еще один вопрос: существовало опасение, что в сценах, где Мэрилин надлежало обнимать и целовать детей, их близкий контакт может оказаться опасным для здоровья маленьких актеров. «Она была действительно больна, — подтвердила Марджори Плечер, — и все об этом знали. Однако в студии ей все-таки не хотели верить». Аллан Снайдер согласился с такой точкой зрения: Мэрилин, всегда слабая физически, была подвержена простудам и инфекционным заболеваниям верхних дыхательных путей уже более пятнадцати лет — словом, все то время, что он ее знает, — и на той неделе ее разобрал острый гайморит с высокой температурой, «но никто не хотел об этом и слышать». Пат тоже знала, что болезнь — более чем настоящая. На съемочной площадке с 1 по 4 мая известие об отсутствии Мэрилин объявлялось ежедневно, причем так, словно оно поступило в самую последнюю минуту. Эвелин Мориарти сказала, что всегда знала с одно- или двухдневным опережением о продолжающемся нездоровье Мэрилин: «Никогда не случалось так, чтобы она просто не явилась!» Во время ее отсутствия вполне можно было за короткое время составить обходной план съемок. Невзирая на болезнь, Мэрилин дома по нескольку часов в день работала с Паулой. Однако «Фокс» тогда совершил очередную тактическую ошибку, присылая каждый день в десять или одиннадцать вечера курьера с измененной версией сценария, отпечатанной по традиции на бумаге другого цвета по сравнению с предшествующей версией или с написанными впервые диалогами; этот новый текст был творением того или иного писателя, а также Кьюкора или кого-то другого, кто был готов рискнуть и попытаться сделать то, что представлялось невозможным. Из-за всей этой неразберихи «нервы у Мэрилин были истрепаны до предела», — по словам Наннелли Джонсона, который постоянно поддерживал с ней контакт и знал, как проходит реализация картины. Мэрилин сочла свое возвращение к работе чувствительным поражением, и актриса была права. «И именно в это время она получала все больше и больше исправлений, пока наконец от первоначального сценария не уцелели четыре страницы». Когда Кьюкор и Уэйнстайн узнали, что эти изменения доводят Мэрилин до отчаяния, они пробовали обманывать ее, посылая свежепеределанный текст на бумаге того же цвета, что и предыдущая версия. «Она была слишком сообразительной [а лучше сказать, слишком опытной], чтобы дать себя обдурить такими штучками», — закончил Джонсон. На той же неделе Мэрилин пожаловалась Уэйнстайну и Леватесу, напомнив им, что у нее имеется разрешение принять участке в большом празднестве, организуемом в мае в Нью-Йорке по случаю дня рождения президента Кеннеди. Эвелин Мориарти вспоминала, что информацию о предстоящем в этот период отсутствии актрисы объявили с упреждением в несколько недель; и действительно, в распространенном 10 мая календарном плане работ отмечалось, что 17 мая съемки закончатся в девять тридцать утра, «поскольку мисс Мэрилин Монро получила согласие на выезд в Нью-Йорк». Невозможно себе помыслить, чтобы киностудия не разрешила самой знаменитой голливудской кинозвезде принять участие в зрелище, организуемом в честь президента страны. Кроме того, другие актеры получили разрешение на участие в этом особом событии безо всякого труда, и каждый из них должен был заполнить собой фрагмент вечернего представления. В Нью-Йорке, как вспоминала Хедда в письме к Чери, отправленном в первых числах мая, уже было объявлено о предстоящем прибытии Мэрилин.

страницы

01 - 02 - 03 - 04 - 05 - 06 - 07 - 08 - 09 - 10 - 11 - 12 - 13 - 14 - 15 - 16 - 17 - 18 - 19 - 20 - 21 - 22 - 23 - 24 - 25 - 26 - 27 - 28 - 29 - 30 -
31 - 32 - 33 - 34 - 35 - 36 - 37 - 38 - 39 - 40 - 41 - 42 - 43 - 44 - 45 - 46 - 47 - 48 - 49 - 50 - 51 - 52 - 53 - 54 - 55 - 56 - 57 - 58 - 59 - 60 -
61 - 62 - 63 - 64 - 65 - 66 - 67 - 68 - 69 - 70 - 71 - 72 - 73 - 74 - 75 - 76 - 77 - 78 - 79 - 80 - 81 - 82 - 83 - 84 - 85 - 86 - 87 - 88 - 89 - 90 -
91 - 92 - 93 - 94 - 95 - 96 - 97 - 98 - 99 - 100 -