| главная | ссылки | контакты | гостевая | ENGLISH | FRANÇAIS


Мэрилин Монро / Marilyn Monroe
содержание

Было совершенно естественно, что в знаменитой клиентке, которую звали так же, как самую младшую дочь Юнис, миссис Меррей видела как бы себя в молодости — робкую, потерянную особу, брошенную родителями, необразованную и разочарованную неудавшимися замужествами. Сейчас у Юнис (в 1961 году она была уже бабушкой) появилась возможность пересмотреть свою предшествующую жизнь и подправить то, что ей не удалось, — и все это благодаря помощи человека, который связал ее с Мэрилин Монро: Ральфа Гринсона. С первой же встречи с актрисой, которая имела место в доме на Доухени-драйв в 1961 году, Юнис считала Мэрилин строптивым ребенком — да и Гринсон ее описывал так же. При этом, как признавали друзья Мэрилин, Юнис относилась к артистке со своего рода доброжелательной покровительственностью, находящей проявление в приятном, спокойном поведении, когда они вдвоем размышляли над тем, куда бы отправиться за покупками и как распланировать свои занятия таким образом, чтобы они не приходили в противоречие с расписанием ежедневных сеансов у Гринсона. Мэрилин, привыкшая уважать решения доктора, не противостояла и Юнис — пока. Но очень скоро, и в этом согласно все окружение актрисы, она почувствовала себя затронутой вмешательством Юнис в ее дела и той ролью очевидной «подслушивательницы» доктора, которую она играла в доме кинозвезды. Пат Ньюкомб, которая почти ежедневно поддерживала контакты со своей клиенткой, чтобы устанавливать сроки встреч с фотографами и журналистами, а также помогать в ведении переговоров с «Фоксом», была одной из первых, кто заметил, что Юнис — вовсе не самый подходящий человек для Мэрилин. Пат сказала следующее: Поначалу Мэрилин обращалась к этой женщине за советами — ведь она, как-никак, была той замечательной домоправительницей, которую подыскал для нее Гринсон. Но я с первого дня не доверяла Юнис Меррей, постоянно всовывавшей нос в чужие дела. Я старалась избегать ее — просто потому, что она была мне не по душе. Эта особа напоминала недоброго духа, который все время кружит, все время приглядывается и прислушивается ко всему. Аллан Снайдер тоже был в ужасе от Юнис, которую искренне описал как «весьма странную личность. Она вошла в жизнь Мэрилин по указанию Гринсона и вечно нашептывала — нашептывала и слушала. Она всегда присутствовала, обо всем доносила Гринсону, и Мэрилин быстро поняла это», поскольку часто слышала, как Юнис по телефону рассказывала Гринсону обо всем, что того интересовало. Перед Рождеством Христовым Мэрилин позвонила в Нью-Йорк Ральфу Робертсу с целью сказать ему, что результаты психотерапии пока ничтожны, но она по-прежнему считает самым лучшим выходом для себя держаться доктора Гринсона. «Она призналась, что боится выбранной для нее кинороли, что ей недостает друзей с Манхэттена, и попросила меня вернуться с ней в Лос-Анджелес после той краткой экскурсии в Нью-Йорк, которую она планировала предпринять в начале 1962 года». Однако хотя Мэрилин чувствовала себя несчастной, она сказала Ральфу, что ждет Рождества с радостью, поскольку на праздники к ней обещал приехать Джо. Ди Маджио прибыл в Лос-Анджелес 23 декабря, украсил елочкой квартиру Мэрилин и загрузил холодильник шампанским и икрой. Мэрилин от имени их обоих приняла приглашение Гринсонов на рождественский обед; Джо, всегда испытывавший при чужих людях робость, без особого удовольствия согласился участвовать в этом приеме. Однако последовавший через неделю Новый год бывшие супруги провели на Доухени-драйв только в обществе друг друга. Той зимой Мэрилин сказала Ральфу и Пат (а, скорее всего, также и Джо), что миссис Меррей ищет для нее дом в западной части Лос-Анджелеса, неподалеку от Санта-Моники и Франклин-стрит. Гринсон и миссис Меррей сочли, что этот район будет для Мэрилин самым подходящим. И если задуматься, то выглядит очень странным, — добавила Мэрилин, — что она сама как-то никогда не могла заставить себя обращаться к своей экономке иначе, чем «миссис Меррей», хотя та всегда фамильярно величала ее только «Мэрилин».

ГЛАВА 20 Январь — май 1962 года

В конце января 1962 года Юнис Меррей нашла для Мэрилин Монро резиденцию. Ральф Гринсон сопровождал свою пациентку во время осмотра, чтобы одобрить сделанный выбор, и актриса купила у супругов Уильяма и Дорис Пейджен дом за семьдесят семь с половиной тысяч долларов. Мэрилин благоразумно оттягивала получение денег за ленты «Некоторые любят погорячее» и «Неприкаянные» и как раз в январе этого года получила чеки на общую сумму двести двадцать пять тысяч долларов. Большую часть этих денег она предназначила на уплату просроченных налогов, а потом взяла ипотечную ссуду в размере сорок две с половиной тысячи долларов под шесть с половиной процентов годовых, которую должна была погашать на протяжении пятнадцати лет ежемесячными взносами по триста двадцать долларов. Два месяца спустя Мэрилин получила право собственности на свое приобретение и документ, удостоверяющий это право. Необходимые контракты были без всяких осложнений составлены ее новым адвокатом Милтоном Радином (зятем Гринсона). Радин быстро провернул покупку дома, а позднее добился того, что агентство МСА передало право представления интересов Мэрилин его собственной фирме. Казалось бы, имея рядом с собой Гринсона, Меррей, Уэйнстайна и Радина, Мэрилин Монро может быть спокойна как за свою личную, так и за профессиональную жизнь. И актриса перед подписанием соответствующих юридических обязательств заколебалась только на мгновение: «Я чувствовала себя скверно, потому что покупала этот дом совершенно одна», — призналась она немного позже. Однако под воздействием уговоров Гринсона насчет необходимости покупки актриса решилась на этот шаг, хотя, как вспоминает Эвелин Мориарти, подруга и дублер Мэрилин, «миссис Меррей и доктор Гринсон склонили ее к этой покупке», и актриса неоднократно подчеркивала это во время съемок картины «С чем-то пришлось расстаться». Новое жилище Мэрилин в значительной мере представляло собой более скромную версию дома Меррей — Гринсона. Неподалеку от Санта-Моники и океана, между бульварами Сансет и Сан-Винсенте, перпендикулярно к Кармелина-авеню находится много тупиковых улочек, известных в обиходе под названием «пронумерованных Элен». На Пятой Элен-драйв под номером 12305 за высокой белой стеной располагался дом, построенный в испанском стиле. Укромный и хорошо запрятанный, небольшой (площадью семьдесят квадратных метров) одноэтажный дом с прилегающим к нему газоном и малюсеньким домиком для гостей нуждался в некотором освежении, но крыша у него была покрыта красной черепицей, толстые, массивные стены декорированы белым алебастром под мрамор, окна были сводчатые, с переплетами, в салоне — бревенчатый потолок, а двери — с арками над ними. Буйная растительность и бассейн придавали дополнительную привлекательность этому домовладению, размещавшемуся в тихом тупичке, на удобном расстоянии от магазинов и киностудии «Фокс», а также недалеко от резиденции Гринсона на Франклин-стрит, да еще и совсем рядом с полями для игры в гольф, принадлежащими спортивному клубу Брентвуда. На фасадной двери дома виднелся латинский девиз CURSUM PERFICIO, являющийся переводом фразы из греческой версии Нового Завета. С порога человек сразу Значение оригинального греческого текста данного выражения во Втором послании к Тимофею святого апостола Павла, 4:7, и его более позднего, латинского перевода CURSUM PERFICIO, сделанного св. Иеронимом, таково: «завершил бег [или гонку]» [в каноническом русском переводе сказано «течение совершил»; кстати, греческий текст Ветхого (но не Нового) Завета является не оригиналом, а переводом с древнееврейского, который называется Септуагинта и, по преданию, был сделан 70 или 72 мудрецами; латинский перевод Септуагинты носит название Вульгата. — Прим. перев.]. Много веков спустя этот девиз стал использоваться повсеместно и писался на дверях домов по всей Европе, дабы приветствовать путников и пилигримов, которые ищут пристанища; потом указанное выражение стало общепринятым — примерно по такому же принципу, как бытующие на современном Западе вышивки на дверях или коврики с надписью «Добро пожаловать!». Искатели зловещих символов, видящие всё в черном свете, истолковали этот девиз как предзнаменование грядущей смерти Мэрилин (или, хуже того, как ее собственное желание смерти); в действительности же табличка была установлена тридцатью годами раньше тем человеком, кто строил данный дом. — Прим. автора.

В соответствии с обычаем, принятым при постройке домов во времена великого кризиса, в большинстве из них были очень маленькие встроенные шкафы — в данном случае имелось два небольших шкафчика на три спальни плюс буфет для белья — и во всех, как заметила Юнис, отсутствовали замки. Весьма недовольна этим обстоятельством была новая секретарша Мэрилин, Чери Редмонд, женщина, которой было далеко за пятьдесят. С января 1962 года Чери работала на Доухени-драйв, с марта — на Пятой Элен-драйв, а когда началось производство новой картины, ежедневно являлась в «Фокс». Чери хотела спрятать материалы, касающиеся финансовых дел Мэрилин, а также чеки и связанные с ними личные документы в шкафчике или в одной из меньших спален, «но в этом доме нет ни единой двери, которая бы запиралась», — написала она своей коллеге по работе Хедде Ростен (которая занималась почтой и другими менее важными канцелярскими вопросами на Пятьдесят седьмой улице [в Нью-Йорке]). После того как Мэрилин поселилась на Пятой Элен-драйв и жила там, ни один из замков так и не был отремонтирован; это констатировали следующие владельцы дома. (Чери добилась в конечном итоге того, что 15 марта на ее маленьком шкафчике с документами все-таки установили замок.) Именно тогда, когда Мэрилин примерялась к частичному обновлению дома и покупке мебели в мексиканском стиле, она впервые услышала о человеке, о котором тогда много говорилось в Голливуде и который сыграл важную роль в ее жизни; разумеется, о них как о паре не писали в прессе (в 1962 году это невозможно было даже вообразить), а просто беседовали на приемах. Вскоре эти беседы перешли в громкий крик, а потом и в поток оскорблений. Настолько долго предполагалось, что Мэрилин Монро и Джона Ф. Кеннеди связывал страстный роман, что в конечном итоге эта информация запечатлелась в общественном сознании почти так же прочно, как всякое иное событие, реально имевшее место во время президентства этого человека. Если слово «роман» должно означать длительные близкие отношения, сопровождаемые частыми встречами, то наличие подобной связи между двумя указанными людьми нельзя констатировать. В связи с отсутствием доказательств ни один из серьезных биографов не в состоянии признать, что Монро и Кеннеди были любовниками. С абсолютной уверенностью можно утверждать лишь то, что между октябрем 1961 и августом 1962 года президент и актриса четырежды встречались при разных обстоятельствах и во время одной из таких встреч позвонили из спальни другу Мэрилин; вскоре после этого Мэрилин призналась в указанном единственном сексуальном свидании своим ближайшим доверенным лицам, не скрывая, что вся история, в которую впутались она и президент, этим и ограничивалась. В октябре 1961 года после проведения сеанса фотосъемок для очередного журнала Мэрилин попросила Аллана Снайдера отвезти ее на ужин в дом Патрисии и Питера Лоуфордов в Санта-Монике, расположенный прямо на берегу моря. Прием был устроен в честь родного брата Пат, президента Кеннеди, а в числе гостей находились несколько кинозвезд-блондинок: Ким Новак, Джанет Ли и Анджи Дикинсон, которую президент ценил более прочих. В противоположность всеобщим разговорам, именно здесь Мэрилин Монро и Джон Кеннеди встретились в первый раз; слухи о том, что они познакомились раньше, невозможно доказать. Деловые обязанности Мэрилин Монро и Кеннеди — с момента вступления последнего в должность президента, состоявшегося в январе 1961 года, — заставляли их находиться на значительном расстоянии друг от друга. В тот октябрьский вечер Мэрилин отвез домой один из слуг Лоуфордов. Вторая встреча произошла в феврале 1962 года, когда Мэрилин снова оказалась приглашенной на прием, который был организован в честь президента, — на сей раз на Манхэттене, в доме Фифи Фелл, богатой вдовы известного промышленника. Из нью-йоркской квартиры Мэрилин в резиденцию Фелл ее сопровождал Милтон Эббинс; он же проводил актрису домой. Третья встреча состоялась в субботу, 24 марта 1962 года, когда и президент, и Мэрилин были гостями Бинга Кросби в Палм-Спрингс. Именно в этом случае она позвонила Ральфу Робертсу из спальни, где пребывала вместе с Кеннеди. «Она спросила у меня про одну мышцу, — рассказал Ральф, — знакомую ей по книге Мейбл Элсворт Тодд «Мыслящее тело», и было ясно, что она беседует на эту тему с президентом, который был известен тем, что испытывал разного рода недомогания и проблемы с мышцами и позвоночником». Ральф в точности запомнил не только каждый вопрос Мэрилин, но и ту свободу, с которой Кеннеди, переняв у актрисы телефонную трубку, лично поблагодарил его за квалифицированную консультацию. «Потом, когда все тряслось от сплетен, — вспоминал Ральф, — Мэрилин сказала мне, что ее «роман» — это лишь те минуты, которые она провела с ним тогдашней мартовской ночью. Разумеется, все случившееся весьма приятно пощекотало ее честолюбие: ведь президент через Лоуфорда добивался свидания с нею на протяжении целого года. Многие люди считали, что той субботой дело не ограничилось. Но из разговора с Мэрилин у меня сложилось впечатление, что ни для нее, ни для него это не было каким-то особо важным событием: встретились, и на том конец». Четвертая (и последняя) встреча имела место в мае 1962 года во время легендарного торжественного концерта, организованного в «Мэдисон-сквер-гарден» по случаю дня рождения Кеннеди и закончившегося банкетом в доме видного менеджера Артура Крима и его жены Матильды, которая была ученым-биохимиком и впоследствии неоднократно получала награды за огромный вклад в борьбу со СПИДом. Эта майская встреча была наиболее краткой, потому что президент, его брат и вся семья были целый вечер окружены толпой друзей, почитателей и журналистов. Даже если бы искренность, характерная для Мэрилин в подобных вопросах, была единственным доказательством — а правда такова, что актриса никогда не преувеличивала, но и не минимизировала своей эмоциональной вовлеченности, — то и тогда можно было бы принять ее версию о единственной интимной ночи. Существует, однако, и объективное доказательство, подтверждающее слова Мэрилин. Небылицы о ее долговременном, длившемся от года до десяти лет романе с Джоном Кеннеди были высосаны из пальца алчущими сенсаций журналистами, а также людьми, рвавшимися быстро заполучить деньги или славу, — в общем, теми, кто не анализировал исторические факты и поспешно отказался от возможности воспользоваться достоверными источниками. В принципе говоря, имелись по меньшей мере еще две знаменитые актрисы с белокурыми волосами, интрижки которых с президентом Кеннеди гораздо легче доказать. Одна из них, Анджи Дикинсон, в момент завершения этой книги уже почти окончила писать автобиографию — в которой с подробностями изложила свое любовное приключение с президентом, — как вдруг решила обойти вопрос о романе с Кеннеди. Однако без этой сюжетной линии повесть о ее жизни утратила свою пикантность и драматичность. По зрелом размышлении она забрала рукопись из издательства, вернула аванс, полученный в счет согласованного гонорара, и, поближе познакомившись с царством публикаторов, раз и навсегда забросила надежду на выход своей книги в свет. Вторая блондинка из актерской гильдии, чья автобиография напечатана, ни словом не вспомнила о своем непродолжительном романе с президентом. «[Кеннеди] нравился Мэрилин и как мужчина, и как президент», — сказал Сидней Сколски, один из первых друзей актрисы, который был проинформирован о мартовском рандеву; он добавил, что ей понравился и скрытый привкус этого события — в воображении она видела «маленькую, всеми покинутую сиротку, которая позволяет себе закрутить свободную любовь с президентом свободной страны». И, как она вскоре сказала Эрлу Уилсону, Руперту Аллану и Ральфу Робертсу, президент показался ей забавным, интересным и милым сотоварищем, не говоря уже о том, что все случившееся невероятно льстило ей. Что касается отношения к миссис Кеннеди, — добавил Сколски, — «Мэрилин и не завидовала ей, и не испытывала на нее обиду»; актриса отлично понимала, что ее собственная роль в жизни Кеннеди (как и роль других женщин, о которых она знала) по необходимости ограничивается поверхностным и недолгим знакомством. Посмертные сенсации, касающиеся внебрачных романов Кеннеди, показывают, что по совершенно очевидным причинам было невозможно, чтобы президент серьезно увлекся какой-то единственной женщиной. Преувеличение его «любовного приключения» с Мэрилин является частью мифа о короле Артуре из Камелота — некоего представления о властелине, которое позднее было перенесено на краткое президентство Кеннеди. У обывателей существовала потребность веры в традицию придворных интриг и супружеских измен — вспомним только Ланселота и Джиневру, Карла II и Нелл Гвинн, Эдуарда VII и Лили Лэнгтри; к тому же Нелл и Лили были актрисами. Джону Ф. Кеннеди могло казаться, что он милостиво использует droit du seigneur (буквально: «привилегию сеньора» то есть право первой ночи). В такой ситуации могло бы, несомненно, состояться лишь единственное свидание симпатичного и располагающего властью президента и триумфальной королевы кино; если воспользоваться еще одним сравнением из легенд о короле Артуре, то можно сказать, что туманы Авалона быстро рассеялись под падающим на сцену светом правды.

страницы

01 - 02 - 03 - 04 - 05 - 06 - 07 - 08 - 09 - 10 - 11 - 12 - 13 - 14 - 15 - 16 - 17 - 18 - 19 - 20 - 21 - 22 - 23 - 24 - 25 - 26 - 27 - 28 - 29 - 30 -
31 - 32 - 33 - 34 - 35 - 36 - 37 - 38 - 39 - 40 - 41 - 42 - 43 - 44 - 45 - 46 - 47 - 48 - 49 - 50 - 51 - 52 - 53 - 54 - 55 - 56 - 57 - 58 - 59 - 60 -
61 - 62 - 63 - 64 - 65 - 66 - 67 - 68 - 69 - 70 - 71 - 72 - 73 - 74 - 75 - 76 - 77 - 78 - 79 - 80 - 81 - 82 - 83 - 84 - 85 - 86 - 87 - 88 - 89 - 90 -
91 - 92 - 93 - 94 - 95 - 96 - 97 - 98 - 99 - 100 -