| главная | ссылки | контакты | гостевая | ENGLISH | FRANÇAIS


Мэрилин Монро / Marilyn Monroe
содержание

Весной хроническая боль, которую Мэрилин ощущала в правом боку, значительно обострилась, все чаще наблюдались и случаи несварения. В третью неделю июня она попросила Ральфа Робертса сопровождать ее в Нью-Йорк, где 28-го числа, испытывая страшные мучения из-зa какого-то неясного пока заболевания пищеварительного тракта, актриса была принята в многофункциональную клинику, расположенную на Манхэттене в районе западных пятидесятых улиц. Таким образом, уже в пятый раз па протяжении последних десяти месяцев Мэрилин очутилась в больнице. Врачи констатировали закупорку желчных протоков, а также воспаление желчного пузыря (холецистит), которые и были причиной систематических болей и «несварения» и которые (что было совершенно нормальным в подобном состоянии) докучали ей по ночам и, к несчастью, становились еще одной причиной приема все больших доз барбитуратов. 29 июня была проведена удачная двухчасовая операция, состоявшая в удалении желчного пузыря; когда после общего наркоза Мэрилин проснулась в своей палате, го увидела Джо, бывшего рядом с ней во время поступления в больницу и позднее не расстававшегося с ней вплоть до момента, когда ее на каталке завезли в операционную. Каждый день на протяжении недели экс-супруг бывал с ней, пока семейные дела не вынудили его возвратиться в Сан-Франциско; потом с августа по ноябрь Джо по служебным делам находился за границей. Мэрилин поддерживала с ним постоянный контакт. 11 июля Мэрилин — после того как ее причесал знаменитый нью-йоркский визажист Кеннет — вышла из больницы. Двести почитателей и сотня журналистов и фоторепортеров, поджидавших ее снаружи, забросали актрису вопросами, а также просьбами дать автограф; многие пытались также прикоснуться к ней, потянуть за свитер или просто придвинуться как можно ближе к наиболее часто фотографируемой женщине на земном шаре. «Это было страшно, — призналась Мэрилин позже. — На мгновение мне показалось, что меня хотят разорвать в клочья. Мне сделалось немного дурно. То есть я ценю их внимание, обожание и все такое прочее, но — не знаю — я чувствовала себя так, словно переживаю какой-то кошмар. У меня не было уверенности в том, что удастся целой и невредимой сесть в машину и уехать!» На подмогу из Лос-Анджелеса прибыла Пат Ньюкомб, привезя с собой в подарок полного темперамента щенка. Восхищенная подарком, Мэрилин сказала: «Пожалуй, назову его Мафиком в честь Фрэнка» — шутка относилась к якобы имеющим место связям Синатры с разными темными личностями. В том же месяце Мэрилин съездила с Ральфом в дом Миллера в Роксбери, откуда забрала оставшиеся принадлежащие ей вещи. Ральф вспоминал этот день так. Мэрилин, поднеся к лицу старое зимнее пальто, сказала, словно Мама-медведица, надеющаяся подловить златовласую Машеньку: «Он сейчас с женщиной, которая пользуется другими духами и надевала мое пальто», — после чего немедленно вышвырнула его в ящик для мусора. (Этой женщиной была, как они оба знали, Инге Морат, которой вскоре предстояло стать третьей женой Артура Миллера.)

Позднее Мэрилин так признавалась Норману Ростену: Я дала знать [Артуру], когда приеду, но его дома не было. Мне сделалось грустно. Я думала, он пригласит меня на кофе или что-то в этом духе. Мы ведь провели в этом доме пару счастливых лет. Но его не было, и тогда я подумала: «Может, он и прав: что кончилось, то кончилось, зачем мучить себя воспоминаниями». И все-таки, разве ты не думаешь, что с его стороны было бы вежливее, если бы он приветствовал меня в доме? Хватило бы единственной улыбки. Однако Мэрилин все же довелось приятно провести время с человеком, связанным с ее прошлым, хоть с совершенно другим и, разумеется, не таким близким актрисе. Речь идет о ее сводной сестре Бернис Бейкер Миракль, приехавшей с визитом в Нью-Йорк и сопровождавшей Мэрилин и Ральфа во второй поездке за вещами в Роксбери. Родственницы встречались друг с другом, пожалуй, в третий раз в жизни, и у них было мало общих тем для разговора, да и связывало их немногое. Но Мэрилин была весьма оживленна и, как вспоминал Ральф, не жалела Бернис комплиментов: «Взгляни, какие у нее великолепные волосы, какой у них чудесный рыжий цвет — ну прямо в точности как у нашей матери». В начале августа Мэрилин приняла решение вернуться в Лос-Анджелес. Поскольку в Нью-Йорке она не могла найти психиатра, который бы ее устраивал, а возможность возвращения к Марианне Крис изначально исключалась, го актриса решила постоянно подвергаться психотерапии у Гринсона. В то время как Мэрилин летела в Калифорнию самолетом, Ральф Роберте пересекал страну на своем автомобиле, чтобы в течение нескольких последующих месяцев быть ее спутником, шофером (после операции она испытывала некоторые затруднения при управлении машиной) и массажистом. Ральф с радостью исполнял для своей близкой приятельницы все эти функции. Мэрилин сняла ему номер в отеле «Шато-Мармон», расположенном в десяти минутах пути от Доухени-драйв, и с августа по ноябрь они ежедневно бывали вместе (выглядя, по словам Пат и Сьюзен, как очень близкие друг другу брат и сестра). Ральф помог Мэрилин заново обустроиться в ее апартаментах, они вместе отправлялись за покупками, он отвозил ее на массаж лица к мадам Ренна на бульвар Сансет и каждый день в четыре часа дня подвозил на сеансы психоанализа к дому Гринсона. По вечерам они большей частью устраивали в квартире Мэрилин ужин. Она называла его «братик». Первой просьбой, с которой Мэрилин обратилась к Ральфу, было повесить тяжелые шторы, похожие на те, какие у нее были в 1956 году в доме на Беверли-Глен, — темной материей была затянута почти вся стена, так что в помещение не проникал ни малейший лучик света. Мэрилин, по мнению Ральфа, поначалу пыталась воспринимать все происходящее со спокойствием; к ней вернулись здоровье и бодрость, и она производила впечатление человека счастливого и полного оптимизма. Однако Ральф, Пат, Сьюзен Страсберг, Аллан Снайдер, а также посещавший время от времени Лос-Анджелес Руперт Аллан заметили, что чем больше Мэрилин погружалась в психотерапию, тем более несчастной она становилась. «Вначале она восхищалась Гринсоном, — вспоминал Роберте, — но никто из нас не думал, что он хорошо влияет на нее. Этот человек все более контролировал жизнь актрисы, указывая, кто должен быть ее другом, кого она может посещать и так далее. Но она считала, что должна претворять его волю в жизнь». Союз Мэрилин с психоаналитиком в последний год ее жизни стал болезненно запутанным и сложным. Уже в октябре Гринсон регулярно отменял посещения остальных пациентов, назначенных к нему на прием в кабинете на Роксбери-драйв, и мчался к себе домой на частную встречу с Мэрилин. В ноябре после окончания психотерапевтического сеанса Мэрилин часто оставалась, чтобы выпить с его семьей бокал шампанского, — раз и навсегда отказавшись сохранять свою анонимность в качестве пациентки и позволяя Гринсону относиться к ней с небрежной фамильярностью. Вскоре она начала задерживаться и на обед — часто по три-четыре раза в неделю. Ральфа Робертса, который всегда приезжал за Мэрилин пунктуально, доктор Гринсон все чаще отправлял ни с чем, а Мэрилин поздно вечером отвозил домой кто-либо из членов семьи врача. Психотерапевт, по мнению его жены, рассматривал свою знаменитую пациентку как «члена семьи», реализуя тем самым «свою мечту о создании неба на земле, такого дома, который врачует все душевные раны». Однако то, что явилось результатом этих возвышенных устремлений, продемонстрировало одновременно и слабость Гринсона, оказав безусловно вредное влияние на него самого, на его семью и пациентку: Гринсон быстро прекратился в психотерапевта, который сам черпает пользу из предоставляемых советов. Вместо того чтобы научи и, Мэрилин находить в себе способность принимать не зависимые и автономные решения, он сделал из нее человека, еще в большей мере зависящего от других, укрепив тем самым собственное доминирующее положение. Мэрилин, пользуясь его позволением и даже требованием, звонила в особняк Гринсонов в любое время дня и ночи, чтобы побеседовать о своих мечтаниях, опасениях, колебаниях по поводу сценария или предстоящей деловой встречи, а также о странных сторонах того или иного своею альянса. Поскольку к ней относились как к члену семьи, то она и вела себя так, словно действительно принадлежала к семье, — приходила к ним в дом, когда ей того хотелось, и даже просила юную Джоан Гринсон повозить ее по городу, если Ральф был занят чем-то другим. «Он переступил границу, определяющую отношения между врачом и пациентом, — сказал коллега и друг Гринсона, психиатр доктор Роберт Литмен. — Вовсе не намекаю, что в их отношениях было что-то ненадлежащее, но наверняка такие отцовские проявления, а также восприятие артистки как члена семьи становились источником большой опасности. Все это поставило его в невыносимую ситуацию». Джоан и ее брат Дэниел (тогда студенты колледжа) знали, что их отец является решительным адептом теории Фрейда; однако Гринсон сказал и им, и жене, что, по его мнению, в случае Мэрилин традиционный фрейдовский подход не принесет желаемого эффекта, что этой молодой женщине нужен пример стабильной семьи, если она сама собирается создать таковую. Мэрилин, по его признанию, настолько очаровательна и сверхчувствительна, что только он один в состоянии спасти ее. Каждый коллега доктора Гринсона по специальности наверняка резко осудил бы этот явно выраженный комплекс избавителя. С точки зрения Мэрилин, столь тесный союз — которому она была не в силах противостоять — поначалу льстил ей и являлся вполне приемлемым. Однако Грин-сон был не в состоянии дать Мэрилин ничего, что заменило бы ей потребность в работе, заменило потребность свершить что-нибудь в качестве актрисы; и поскольку Мэрилин ничем не могла компенсировать свою творческую бездеятельность, то она впадала в депрессию. В тот период она отправила Норману Ростену грустное стихотворение, выражающее сомнения по поводу способа лечения ее души. Спаси же Спаси же Спаси же Не знаю чего мне хотеть ощущаю в себе столько жизни А жажду одну только смерть. Как сказала Мэрилин своим лучшим друзьям, некая частица ее «я» не соглашается с тем, чтобы психотерапевт ею манипулировал — но она чувствовала, что впадает во все большую зависимость от него. Одним субботним днем в конце ноября доктор решился на безумно эгоистичный шаг. Когда Мэрилин пришла к нему на сеанс, тот велел ей вернуться к ожидавшему в машине Робертсу с распоряжением. Подходя к автомобилю, актриса была — и Роберте никогда не смог этого позабыть — чрезвычайно огорчена и заплакана. «Доктор Гринсон, — сказала она, — считает, что ты должен возвратиться назад в Нью-Йорк. Он выбрал мне в качестве компаньона кого-то другого. У него сложилось мнение, что двое Ральфов в моей жизни — наверняка слишком много. Я объясняла, что зову тебя Рафом. «Ведь он же Раф!» — повторяла и повторяла я ему. Но он сказал, что нет — мне нужен кто-то совсем другой». Не вдаваясь в дискуссии, Ральф на следующий день пришел после обеда в квартиру Мэрилин забрать прибор для массажа, с помощью которого ежедневно вечером массировал артистку. Глория Лоуэлл сказала ему, что слышала, как Мэрилин проплакала всю ночь, поскольку хотела, чтобы ее друг остался. Попав в зависимость к Гринсону, актриса не отважилась воспротивиться столь неординарному приказу разорвать дружеские отношения с хорошим и преданным ей человеком. Таким образом, Мэрилин Монро не стала более зрелым человеком и не расширила свой горизонт; совсем напротив, она сделалась психически более слабой, более зависящей от других и более погруженной в детство. «Она стала освобождаться от многих людей из своего окружения, которые только кормились и наживались за ее счет», — написал Гринсон об этом периоде жизни Мэрилин. На следующий день Роберте перед отъездом в Нью-Йорк пришел попрощаться со своей подругой, но не смог разбудить ее, хотя пять минут звонил в дверь. Размотав садовый шланг, словно хотел полить кусты и цветы, Роберте направил струю воды на окно квартиры Мэрилин. Та отодвинула шторы, раскрыла раму и сказала: «Я знаю, о чем ты думаешь, но все в полном порядке». Да, — призналась она, — меня немного пошатывает после приема слишком большой дозы снотворного. Но у нее была причина, чтобы принять столько таблеток. Жильцы соседнего дома организовали ночью шальную вечеринку и, зная, что рядом с ними проживает знаменитая кинозвезда, выстроились у нее под окном, скандировали ее имя и призывали присоединиться к ним. Мэрилин никогда не довелось узнать фамилию своей хозяйки дома, и она с ней ни разу не встречалась; это была актриса, игравшая когда-то небольшие роли и использовавшая временами фамилию Жанна Кармен. Точно так же как Роберт Слэтцер, Кармен после смерти актрисы вылезла на свет божий, чтобы использовать факт своего проживания неподалеку от Мэрилин Монро с целью сколотить на этом деньги. Утверждая, что она была субквартиранткой Мэрилин в доме на Доухени-драйв, она начала в 1980 году выдумывать всякие низкопробные и непристойные истории, которые не находили никакого фактического подтверждения: например, про бешеный роман знаменитой актрисы с Робертом Кеннеди с разгульными свиданиями, веселыми вылазками в Малибу и купанием нагишом. А ведь фамилия Кармен, как и достопамятного Слэтцера, не встречается ни в одной записной книжке Мэрилин, ни один знакомый актрисы никогда не слышал об этой даме и не видел ее (не говоря уже о какой-то встрече или знакомстве с ней). Бетси Дункан Хэммес, эстрадная певица, близкая подруга Фрэнка Синатры и комика Боба Хоупа, а также дочь заместителя шерифа округа Лос-Анджелес, часто навешала свою подругу Глорию Лоуэлл, жившую напротив Мэрилин, прямо по другую сторону засыпанной шлаком дорожки, и по нескольку раз в неделю ужинала вместе с ней. «Никогда я не слыхала ни про какую Жанну Кармен, — сказала Бетси. — Думаю, она там никогда не жила, поскольку иначе мы бы наверняка знали про нее, точно так же как и знали бы, что у Мэрилин имеется субквартирантка». Настоящие проблемы Мэрилин только начинались. Еще в ноябре актрису пригласили в ее старую киностудию и попросили выполнить свои обязательства по действующему контракту; точнее говоря, от нее потребовали выступить в двух кинокартинах за вознаграждение, составляющее по сто тысяч долларов за каждую из них. Мэрилин была не единственной доходной кинозвездой Голливуда, чувствовавшей себя обозленной и уязвленной тем, что по всему свету раструбили весть про Элизабет Тейлор, которая должна получить в десять раз больше Мэрилин за снимаемую тем же «Фоксом» киноэпопею «Клеопатра» — а ведь с этой картиной были (и все об этом знали) большущие финансовые и художественные хлопоты, прежде всего из-за колоссальных затрат на производство, понесенных сначала в Лондоне, а потом в Риме, так что денежные расходы составили в общей сложности диковинную по тем временам сумму в тридцать миллионов долларов, едва не доведя «Фокс» до банкротства. Уже тогда «Клеопатра» наводила на мысль, что в студии царит поразительный хаос. И действительно, с годами проблем в этой кинокомпании становилось все больше, и, возможно, есть смысл кратко изложить их. С 1956 года производство картин возглавлял Бадди Адлер, поскольку Даррил Ф. Занук уехал в Европу работать в качестве независимого продюсера, занимающегося распространением своих кинокартин через различные студии. Адлер, весьма эффективный руководитель, вызывавший всеобщее восхищение, умер в 1960 году в возрасте пятидесяти одного года. В этот период студия переживала тяжелые времена — в связи с бурным развитием телевидения наступил отток зрителей из кинотеатров, рухнула прежняя система работы студии (и наступил конец заключению семилетних контрактов), началась выплата актерам и прочим лицам безумно взвинченных ставок (хорошим примером этого служила Тейлор), а между боссами «Фокса», восседавшими в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке, все время эдакими партизанскими наскоками шла война за власть. В это же время президент кинокомпании «Фокс» Спирос Скурас обвинялся в том, что утвердил чудовищно высокие суммы на производство «Клеопатры», и его как бы «понизили на более высокую должность», переведя с поста президента на место председателя правления. Функции президента по желанию нью-йоркских менеджеров «Фокса» были возложены на Роберта Голдстайна, который не слишком хорошо разбирался в вопросах кинопроизводства. «Ему можно пожелать только смерти», — открыто ответил вице-президент Дэвид Браун на обращенный к нему вопрос Скураса о том, что он думает по поводу указанного назначения. Ответ Брауна был передан (самим Скурасом или другим доносчиком) Голдстайну. «Вскоре после этого, — добавил Браун, — меня сняли с постов вице-президента по творческим вопросам и директора материнского акционерного общества и я вдруг оказался продюсером!» А на студии по-прежнему царил хаос, и одно комичное поражение шло по пятам за другим: Голливуд временами напоминал свои самые лучшие двухсерийные немые комедии-короткометражки. Во-первых, правление кинокомпании «Фокс» отобрало двух финансовых экспертов, никогда не связанных со студией, Джона Лоуба и Милтона Гулда, чтобы они проанализировали, в чем состоят проблемы компании. По словам Гулда, они приехали из Нью-Йорка в Голливуд, констатировали, что киностудия «разорена, и немедленно потребовали отозвать Голдстайна». Хотя президент кинокомпании признался, что не располагает абсолютно никаким опытом работы в киноиндустрии («моя задача состояла в том, чтобы положить конец бездумному растранжириванию денег»), Гулд заменил Голдстайна новым вице-президентом, отвечающим за вопросы производства фильмов. Этим человеком являлся Питер Дж. Леватес, умный и образованный юрист, в свое время бывший помощником Скураса, а потом, после войны, — руководителем телевизионного отдела в нью-йоркском рекламном агентстве «Янг и Рабикэм». Хотя Леватес был энергичным и доброжелательным человеком, он не знал технологии, традиций, требований, разнообразных деталей и специфики студийного производства кинокартин. Поставить его во главе киностудии, долги которой достигали двадцати двух миллионов долларов, было, пожалуй, не самым мудрым решением. «По словам режиссера Жана Негулеско, Леватес был «высоким, темноволосым и нервным мужчиной с отсутствующим взглядом человека, на которого возложили бремя ответственности, превосходящее его способности к пониманию или же его возможности». Уже тогда Дэвид Браун вел работу над очередным фильмом Мэрилин; он уговорил писателя Арнольда Шульмена сочинить новую версию популярной кинокомедии 1940 года под названием «Моя возлюбленная жена», в которой играли Кэри Грант и Ирэн Дании. В переделанном варианте этой картины Мэрилин (Эллен Ар-ден), замужнюю женщину и мать двоих детей, сводит с пути истинного начальник ее мужа Ник, молодой бизнесмен, делающий блестящую карьеру. Не пройдя этого довольно-таки противного «теста на верность», героиня Мэрилин считает, что Ник из-за нее потерял свой шанс на достижение успеха, и в расстроенных чувствах улетает, ощущая себя униженной, на Гавайи с намерением отправиться на Дальний Восток. Однако Эллен опаздывает на рейс, отправляющийся из Гонолулу в Японию, — и это оказывается счастливым стечением обстоятельств, поскольку этот самолет рухнул в Тихий океан. Героиня, которую сочли погибшей, пять лет находится на Гавайских островах, пока тоска по детям и окончание очередного романа не становятся для нее импульсом к возвращению. Однако ее тем временем официально признали умершей, и Ник успел жениться повторно. Мэрилин не хотела играть в этом фильме, «но доктор Гринсон счел, что для меня это было бы полезно» — именно так она доверительно сообщила Ральфу Робертсу. Враун, одолжив песенку из кинофильма Фреда Астера, быстро дал своей картине название «С чем-то пришлось расстаться». Кроме того, он ангажировал Джорджа Кью-кора, который также имел обязательства перед «Фоксом»; помимо всего прочего, Мэрилин и Джордж, невзирая на различные проблемы, с которыми они столкнулись на съемочной площадке ленты «Займемся любовью», расстались друзьями, и актриса обрадовалась, что именно Кью-кора выбрали режиссером ее нового фильма. Однако тот очень быстро заметил целый ряд подводных рифов. Прежде всего, сценарий был неприемлемым — с точки зрения и его конструкции, и достоверности поведения героев; как, например, можно было осовременить комические, сексуальные и сентиментальные грани этой истории? Минула осень, и даже такой разумный и остроумный литератор, как Шульмен, очутился в трудном положении — и из-за сценария, и оттого, что в «Фоксе» проблемы с производством картин только нагромождались и множились. «С самого начала они ничего не могли сделать как следует», — вспоминал через многие годы Шульмен, добавляя, что у него (равно как у Дэвида Брауна и многих других) не было сомнений, что и фильм, и Мэрилин в связи с нарастающими ошибками в управлении киностудией подвергнутся нападкам. Зимой этого года Шульмена сменил Наннелли Джонсон, который был автором сценария и продюсером двух картин с участием Мэрилин — «Мы не женаты» и «Как выйти замуж за миллионера». — Тебя тоже в это втянули? — спросила Мэрилин у Джонсона, когда они встретились в отеле «Беверли-Хилс», чтобы обсудить проблемы, связанные со сценарием. После завершения дискуссии Джонсон пришел к выводу, что Мэрилин «сообразительна и весела, а ее соображения по поводу картины необычайно точны и проницательны». Одновременно Дэвида Брауна заменил человек, которого менее всего ожидали увидеть в этом качестве, хотя, если взглянуть на все происшедшее под определенным углом зрения, его кандидатура выглядела совершенно логичной. «Ричард Занук позвонил мне однажды с такой информацией, — вспоминал Браун. — Он ехал в лифте с мужчиной, державшим под мышкой незавершенный сценарий фильма «С чем-то пришлось расстаться». «Я расстроен», — сказал Дик. Я и сам тоже расстроился». Генри Уэйнстайн, нью-йоркский продюсер телевизионного сериала «Пьеса недели» и сопродюсер пьес для театра «Гильдия», только недавно был принят на работу в «Фокс» — «и киностудия воспользовалась Уэйнстайном [так утверждает Браун], чтобы отстранить меня как продюсера от картины Мэрилин». Соответствующее решение принял в одностороннем порядке Леватес, который 10 января телеграфировал в Нью-Йорк Спиросу Скурасу следующее: «Смена будет произведена на этой неделе, причем настолько незаметно и аккуратно, насколько это возможно». Поборником и ходатаем того, чтобы поручить нее это дело Уэйнстайну, оказался не кто иной, как Ральф Гринсон, весьма восхищавшийся молодым продюсером, которого знал по контактам на светскодружеской почве. Размышляя по этому поводу через многие годы, Леватес понял, «насколько Уэйнстайн и Гринсон взаимно нуждались друг в друге». «Ее психотерапевт сказал, что было бы лучше, если бы Мэрилин имела дело с кем-то, кто ее понимает и сможет ею заняться, и в результате эту работу получил Генри Уэйнстайн, — вспоминал Дэвид Браун. — Никто не обрадовался его назначению. Джордж Кьюкор, например, во время их первой встречи швырнул в бедного Уэйнстайна бутылкой чернил». Что касается Гринсона, то он получил пост специального советника и консультанта Мэрилин Монро — правда, деньги это давало доктору небольшие, но зато большое чувство удовлетворения. В тот момент он, пожалуй, зашел дальше всего в своей погоне за славой, к которой стремился уже тогда, когда придавал своим лекциям драматургическое обрамление. Как вспоминал Наннелли Джонсон, все ускользало из-под контроля: «В студии не нашлось человека, у которого хватило бы сил и интеллекта, чтобы положить конец всему этому идиотизму». В то время как он писал сценарий, а производство картины «С чем-то пришлось расстаться» вступило в подготовительную стадию, Мэрилин занялась тем, что всегда придавало ей храбрости: стала позировать для фотографий. Двадцатисемилетний Дуглас Киркленд, в ту пору молодой и способный фотограф, которому вскоре предстояло стать признанным мастером своего дела и одним из лучших специалистов в стране, работал в бригаде журнала «Лук», готовившего в тот момент специальное издание по случаю своего двадцатилетнего юбилея. Элизабет Тейлор, Джуди Гарленд и Шерли Мак-Лейн уже были сфотографированы, а Мэрилин согласилась на проведение сеанса съемки в ноябре. Дуглас Киркленд трижды виделся с Мэрилин Монро, и, как он потом вспоминал, «всякий раз, когда я встречал ее, это была совершенно другая женщина». В первом случае он с двумя коллегами по работе явился в квартиру актрисы. «Она производила впечатление человека, болезненно оберегающего свою частную жизнь, — вспоминал он, — и нам троим пришлось поклясться, что мы никогда и никому не раскроем ее адрес». Если не считать этого, Дуглас счел ее веселым и беззаботным созданием, напрочь лишенным комплекса звезды, — женщиной, которая оживленно разговаривала и проявляла готовность к сотрудничеству. Два дня спустя они встретились вновь, теперь уже в ателье фотографа на сеансе съемок, который начался в девять вечера. Как они и договорились, Мэрилин скользнула в кровать, застеленную шелковыми простынями, потом сбросила с себя шлафрок, и Киркленд начал сверху делать снимки. Но в этот момент она обратилась к окружающим с просьбой: «Прервемся на минутку», — и, повернувшись к нескольким сопровождавшим их лицам: парочке своих помощников и ассистентов фотографа, а также к людям из редакции журнала «Лук», — сказала: «Мне бы хотелось, чтобы все вышли. Я считаю, что должна остаться с этим парнем одна. Так мне лучше работается». Как вспоминал Киркленд, после этого в помещении воцарилась атмосфера, полная сексуального напряжения. Дуглас щелкал затвором, Мэрилин соблазняла фотокамеру, поворачивалась, садилась, откидывалась назад. Потом она попросила, чтобы Киркленд сошел с небольшой балюстрады и присел рядом с ней на кровати. Киркленд, человек женатый, отец двоих детей, не прерывал работы «даже тогда, когда она дразнила его, флиртовала, ясно давая понять, в чем она заинтересована и что именно ему предлагается».

страницы

01 - 02 - 03 - 04 - 05 - 06 - 07 - 08 - 09 - 10 - 11 - 12 - 13 - 14 - 15 - 16 - 17 - 18 - 19 - 20 - 21 - 22 - 23 - 24 - 25 - 26 - 27 - 28 - 29 - 30 -
31 - 32 - 33 - 34 - 35 - 36 - 37 - 38 - 39 - 40 - 41 - 42 - 43 - 44 - 45 - 46 - 47 - 48 - 49 - 50 - 51 - 52 - 53 - 54 - 55 - 56 - 57 - 58 - 59 - 60 -
61 - 62 - 63 - 64 - 65 - 66 - 67 - 68 - 69 - 70 - 71 - 72 - 73 - 74 - 75 - 76 - 77 - 78 - 79 - 80 - 81 - 82 - 83 - 84 - 85 - 86 - 87 - 88 - 89 - 90 -
91 - 92 - 93 - 94 - 95 - 96 - 97 - 98 - 99 - 100 -