| главная | ссылки | контакты | гостевая | ENGLISH | FRANÇAIS


Мэрилин Монро / Marilyn Monroe
содержание

Та девушка, которая рассказала мне про телефон, выглядела очень опечаленной и нервничающей. После того как охранник оттолкнул меня от телефона, она сказала: «Не знала, что здесь могут сделать такое». Потом добавила: «Я тут из-за своего психического состояния: несколько раз я пытаюсь полоснуть себе по горлу и вскрыть артерии»; она сказала, что раза три или четыре. Ну что ж, люди покоряют Луну, но не интересуются трепещущим человеческим сердцем. Кто-то может переделить подобных людей, но не сделает этого — кстати, в ином и состоял первоначальный мотив «Неприкаянных», но никто даже не понял замысла. Отчасти так получилось, пожалуй, из-за изменений в сценарии, да и режиссер ввел свои, дополнительные искажения. Позднее:

Знаю, что никогда не буду счастлива, но знаю, что умею быть веселой! Помните, я вам рассказывала, что Казан называл меня самой веселой девушкой, какую он когда-либо знал, а, вы уж мне поверьте, он их знал мно-о-о-го. Он любил меня целый год и однажды ночью, когда я очень страдала, укачивал меня, чтобы я заснула. Он же посоветовал мне отправиться к психоаналитику, а потом хотел, чтобы я работала с Ли Страсбергом. Кажется, это Мильтон^ написал: «Счастливцы никогда не родились...» Мне известны по меньшей мере два психиатра, которые ищут более оптимистический подход к жизни. Утро 2 марта: Снова я ночью не спала. Вчера позабыла рассказать вам одну вещь. Когда меня в первый раз впихнули в комнату на седьмом этаже, то не сказали, что это психиатрическое отделение. Доктор Крис уверила меня, что придет на следующий день. Санитарка явилась после того, как меня обследовал врач-психиатр, проверив, в частности, нет ли у меня опухолей или узелков на груди. Я протестовала против этого, но не слишком бурно, и только пыталась объяснить, что врач, который меня сюда помещал, глупый доктор Липкин, провел тщательное обследование не далее как тридцать дней назад. Но когда вошла сестра, я обратила ее внимание на то, что лишена возможности позвонить санитарке или вызвать ее с помощью сигнальной лампочки. Я спросила, почему это так, и еще кое о чем подобном, а она говорит, что здесь психиатрическое отделение. Только она ушла, как я тут же оделась, и сразу после этого та девушка в холле рассказала мне про телефон. Я ожидала около дверей лифта, которые выглядели точно так же, как другие двери с обычной круглой ручкой, с той только разницей, что на них не было никакого номера (понимаете, их просто пропустили). После беседы с той девушкой, которая мне рассказала, что она пыталась сделать с собою, я вернулась в свою комнату, уже зная, что меня обманули насчет телефона, и присела на кровать, пробуя вообразить, как бы я действовала, если бы мне пришлось сымпровизировать такую ситуацию на сцене. И подумала, что сперва надо бы произвести вокруг себя побольше шума. Признаюсь, идея была краденой — из картины «Можно входить без стука», где я когда-то снималась. Тут я взяла легкий стул и нарочно ударила им по окошку, сделанному в двери, — мне было трудно это сделать, потому что я никогда в жизни ничего не била. Пришлось изрядно молотить, чтобы вылетел хоть маленький кусочек стекла, но в конце мне это удалось, и я, спрятав обломок в ладонь, тихо уселась на кровать, ожидая, когда появятся они. После их прихода я сказала: «Если вы намереваетесь относиться ко мне как к сумасшедшей, то я буду вести себя как сумасшедшая». Должна признаться, следующий мой шаг был выдержан в несколько старосветском духе, но я действительно делала это в картине, с той только разницей, что бритвой. Пришлось показать им, что если они меня не выпустят, то я причиню себе вред — а это, поверьте, последняя вещь, которую мне хотелось бы сделать: вы же знаете, мистер Гринсон, я актриса и никогда бы умышленно не обезобразила себя и не довела бы дело до того, чтобы на лице остались шрамы, — я для этого слишком тщеславна. Но с ними я ни в каком смысле не сотрудничала, поскольку не верила в то, чем они занимаются. Меня попросили спокойно отправиться вместе с ними, но я и не подумала двинуться с кровати, и тогда они подняли меня вчетвером: двое сильных мужчин и две крепкие женщины — и поднялись на лифте этажом выше. Нужно признать, что у них хватило чувства приличия нести меня лицом вниз. Всю дорогу я тихо плакала; наконец они занесли меня в камеру, о которой я уже писала, и коровистая тетка, сказала: «Прошу вымыться». Я ответила, что совсем недавно принимала ванну на седьмом этаже. А она говорит строгим голосом: «При переводе на другой этаж требуется сразу же помыться». Человеку, который управляет этим заведением (типаж директора средней школы), разрешили беседовать со мной и задавать вопросы, словно психоаналитику, хотя доктор Крис четко именовала его «администратором». Он мне сказал, что я очень-очень больная девушка и что я очень больна уже много лет. Оказалось, он не в восторге от того, что вытворяют его пациенты. Еще он спросил, как же я могла работать, когда впадала в депрессию. Ему, видите ли, было интересно, мешало ли мне это в работе. Говорил он внятно и решительно. По существу, этот человек не спрашивал, а провозглашал, и потому я ответила: «А вы не думаете, что Грета Гарбо, и Чарли Чаплин, и Ингрид Бергман тоже наверняка временами погружались в депрессию, когда работали?» Это все равно что сказать, будто такой игрок, как Ди Маджио, не сможет попасть по мячу, если испытывает депрессию. Глупость ужасная. Кстати, у меня есть и хорошие новости; похоже, я помогла одному человеку. Он сам так утверждает: это Джо сказал, что я спасла ему жизнь, отправив к психотерапевту. Доктор Крис подтвердила, что тот врач — великолепный специалист. А Джо утверждает, что ему удалось прийти в себя после развода, и еще добавил, что если бы оказался на моем месте, то тоже разошелся бы с собой. На Рождество он прислал корзину пуэнсеций. Я поинтересовалась, кто это устроил мне такой сюрприз, — моя подруга Пат Ньюкомб присутствовала в тот момент, когда мне доставили цветы. «Не знаю, — ответила она, — тут только такая карточка: «Всего наилучшего, Джо»», а я говорю: «Есть только один Джо». Поскольку это был сочельник, я позвонила ему и спросила, почему он прислал мне цветы. И услышала: «Прежде всего потому, что надеялся на твой ответный звонок с благодарностями», а потом он добавил: «И, кроме того, кто у тебя, черт возьми, еще есть на этом свете?» Потом Джо попросил, чтобы я когда-нибудь сходила с ним выпить. Я говорю, что знаю его как человека, который не пьет, а он ответил на это, что сейчас время от времени позволяет себе употребить самую малость, и тут я сказала, что нам придется встретиться в очень слабо освещенном месте. Тогда он спросил, чем я занимаюсь в сочельник. Я сказала, что ничем, просто сижу с подругой. А он спрашивает, можно ли ему приехать. Я была этим обрадована, хотя, надо признаться, чувствовала себя придавленной и слезы подступали, но все равно была довольна, что он приедет. Пожалуй, я уж лучше перестану писать, ведь у вас есть много других занятий, но спасибо, что вы согласились прочитать все это. Мэрилин Монро Джо ежедневно навещал бывшую жену в больнице, а перед выпиской отправился во Флориду, куда она обещала приехать и присоединиться к нему, чтобы пару недель отдохнуть. 5 марта, после двадцати трех дней передышки и восстановления сил, Мэрилин покинула Пресвитерианскую лечебницу Колумбийского университета. Шестеро телохранителей эскортировали актрису сквозь толпу из четырехсот ее поклонников и десятков фоторепортеров, собравшихся вокруг главного входа в больницу. Помочь ей пришли: Мэй Райе (полагая, что в такой ситуации может оказаться чем-то полезной), Пат Ньюкомб и ее коллега Джон Спринджер из нью-йоркского офиса Артура Джейкобса. «Чудесно себя чувствую, — сказала Мэрилин. — И чудесно отдохнула». Улыбаясь «так лучезарно, словно получила премию «Оскар» (это слова одного из журналистов), Мэрилин выглядела здоровее, чем когда-либо до этого: она сбросила почти семь килограммов, которые набрала за несчастное лето 1960 года, и блистала новым, великолепным цветом волос, напоминающим шампанское и хорошо гармонирующим с бежевым кашемировым свитером и юбкой, а также туфлями того же оттенка.

Три дня спустя она отправилась на похороны матери Артура в один из бруклинских домов траурных церемоний, где утешала своего бывшего свекра и выразила соболезнования Артуру. «Мэрилин тогда только что вышла из больницы, — сказал позднее драматургу Исидор Миллер, — а я как раз собирался лечь. Когда мне сделали операцию, она каждый день звонила, присылала цветы и интересовалась у врачей состоянием моего здоровья». Их взаимные чувства не изменились после развода актрисы с Артуром. В конце марта Мэрилин отправилась в поездку вместе с Джо, который оставил команду «Янки» в Сент-Питерсберге и забрал Мэрилин на тихий и укромный курорт Редингтон-Бич в той же Флориде. Здесь они отдыхали, плакали, прочесывали берег в поисках красивых ракушек, ужинали наедине и рано отправлялись спать. Пару раз они съездили в Сент-Питерсберг посмотреть тренировку «Янки», и вся команда была тронута присутствием Мэрилин и ее темпераментным болельщицким допингом; Джо Ди Маджио очень гордился ею. Его друг Джерри Колемен сказал, что «Джо Ди Маджио глубоко любил эту женщину» — и очень скоро это чувство вновь стало взаимным. А вот слова Лоиса Смита: «Джо по-прежнему казался ей очень привлекательным. Мэрилин знала, что он к ней неравнодушен. Он всегда был в пределах досягаемости, она всегда могла позвонить ему, найти в нем опору, довериться ему, рассчитывать на него. Это было для нее чудесным утешением». Ди Маджио, по словам Пат Ньюкомб, был «героем. Мэрилин всегда могла позвать Ральфа, который не жалел для нее времени и был ей лучшим другом. Но Джо нашел в себе силы приехать и добиться того, чтобы вызволить ее из больницы». К концу апреля Мэрилин вернулась в Лос-Анджелес и чувствовала себя настолько хорошо (если не принимать во внимание докучливых болей в животе и правом боку), что сообщила журналистам и друзьям о предстоящем вскоре начале работ над новым фильмом, хотя пока она понятия не имеет, какой именно это будет фильм. Вначале актриса приняла предложение поселиться ненадолго в доме Фрэнка Синатры, который отправился в турне по Европе; потом Мэрилин вступила в контакт с Джейн Зиглер, дочерью своей бывшей хозяйки Виолы Мертц, которая сдавала жилье в доме 882 на Норт-Доухени-драйв, угол Синтиа-стрит. Сложилось так, что в том же самом комплексе жилых зданий, где она снимала комнату в 1952 году, сейчас имелась свободная квартира. Мэрилин спешно купила пару вещей из мебели: книжные полки и огромную кровать она поставила в салон, а туалетный столик и шкаф — в маленькую спальню. Ее гости, такие, как Ральф Роберте и Сьюзен Страсберг, обратили внимание на то, что квартира напоминала номер в отеле; она была лишена всяких личных акцентов — никаких фотографий или памятных вещиц, только несколько книг, чемодан с одеждой и коробка косметики. Квартира, пожалуй, была всего лишь базой, откуда она выскакивала к ждущему возле дома лимузину, чтобы отправиться за покупками, на визит к доктору Гринсону или Энгельбергу либо на встречу с агентом, журналистом, сценаристом или продюсером. Чувствительная, как обычно, к внешним шумам, Мэрилин засыпала только после приема нембутала. В мае она с радостью приняла от вдовы Кларка Гейбла приглашение на крестины младенца Джона Кларка; эта встреча положила конец сплетне, гласившей, что Кей Гейбл будто бы считает причиной смерти своего мужа вечные опоздания Мэрилин. Через несколько дней после этого приятного события актрису поместили в больницу «Ливанские кедры», где доктор Леон Крон снова оперировал ее, чтобы ослабить ужасные боли, вызванные хроническим кистозным перерождением яичников. 1 июня Мэрилин была уже дома. Чтобы отметить свое тридцатипятилетие, она поужинала с друзьями и встретилась с одним лондонским журналистом. «Я очень счастлива, что мне столько лет, — сказала актриса. — Считаю себя созревшей. Великолепно быть девушкой, но еще великолепнее — женщиной». 7 июня она присутствовала в Лас-Вегасе на приеме, устроенном Фрэнком Синатрой по случаю сорокачетырехлетия Дина Мартина; на нем была также (в числе других) Элизабет Тейлор с мужем Эдди Фишером. Причина прибытия Мэрилин на этот раз была довольно проста. Нет точных данных, когда у нее начался короткий и проходивший с перерывами роман с Фрэнком Синатрой (у них наверняка были два или три свидания в Нью-Йорке в 1955 году), но в июне 1961-го их связь возобновилась и продолжалась вплоть до самого конца года. Фрэнк, наверняка пылавший страстью сильнее, чем Мэрилин, встречался с ней в своем доме в Лос-Анджелесе, а премя от времени — в Лас-Вегасе и Лейк-Тахо. «Фрэнк, несомненно, был влюблен в Мэрилин», — констатировал продюсер Милтон Эббинс, который тогда хорошо знал обоих. Эббинс, друг Синатры и вице-президент акционерного общества, принадлежащего Питеру Лоуфорду, вспоминал одно событие, наглядно демонстрирующее безумную любовь Синатры к Мэрилин. Приняв приглашение на ленч, который устраивался в честь президента Кеннеди в расположенном на берегу океана доме Лоуфорда (бывшего тогда мужем родной сестры президента, Патрисии), Синатра не приехал на прием. — Он ужасно простужен, — сказала по телефону секретарша певца Глория Лоуэлл, пытаясь в последнюю минуту оправдать отсутствие своего патрона на таком ответственном мероприятии (по случайному совпадению Лоуэлл жила в том же комплексе зданий, что и Мэрилин). — Ах, Глория, да перестань ты, в это трудно поверить, — ответил ей Эббинс, поднявший трубку. — Скажи ему, что он обязан приехать. Президенту такие вещи не устраивают! Но секретарша была неумолима: Синатра не приедет — и дело с концом!

Позднее Эббинс узнал от Лоуэлл и самого Синатры, что же явилось подлинной причиной его возмутительной неявки: «Он не мог разыскать Мэрилин! — вспоминал Эббинс. — Та осталась у него на уик-энд и выскочила за чем-то: в магазин, на массаж лица или с другой целью... — и Фрэнк не мог ее найти! Да он вовсе не боялся, что с ней приключилась какая-то беда, — просто по страшному ревновал ее! И черт его дери, весь этот президентский ленч!» Мэрилин чувствовала себя задетой такой властной ориентацией Синатры. Он ей нравился, она им даже восхищалась и чувствовала себя в безопасности, когда тот был рядом. Но полностью завладеть ею он бы сейчас не смог, поскольку в 1961 году у Джо уже практически не было конкурентов; кроме того, Мэрилин знала, что, несмотря на их связь, Фрэнк по-прежнему давал выход своим романтическим наклонностям еще и в отношениях с другими женщинами. «Может, он и женился бы на Мэрилин, если бы у него имелся на то шанс, — предположил Эббинс. — В конечном итоге, нарушение обещания, данного президенту Соединенных Штатов, — а он страшно хотел туда попасть, можете мне поверить, — это вам не лишь бы что! Могу выдать вам секрет: он просто помешался на этой девушке!» Руперт Аллан, Ральф Роберте и Джозеф Наар (близкий друг Лоуфорда, его агент и один из ведущих менеджеров принадлежащей ему фирмы) тоже знали, что Синатра питает к Мэрилин глубокие чувства. Однако, невзирая на множество сплетен, долгие годы распускавшихся журналистами по поводу этой связи, после 1961 года актрису и певца связывала только дружба: мужчиной Мэрилин был Джо, а Фрэнк, как всем было известно, связался, в частности, с актрисой Проус.

страницы

01 - 02 - 03 - 04 - 05 - 06 - 07 - 08 - 09 - 10 - 11 - 12 - 13 - 14 - 15 - 16 - 17 - 18 - 19 - 20 - 21 - 22 - 23 - 24 - 25 - 26 - 27 - 28 - 29 - 30 -
31 - 32 - 33 - 34 - 35 - 36 - 37 - 38 - 39 - 40 - 41 - 42 - 43 - 44 - 45 - 46 - 47 - 48 - 49 - 50 - 51 - 52 - 53 - 54 - 55 - 56 - 57 - 58 - 59 - 60 -
61 - 62 - 63 - 64 - 65 - 66 - 67 - 68 - 69 - 70 - 71 - 72 - 73 - 74 - 75 - 76 - 77 - 78 - 79 - 80 - 81 - 82 - 83 - 84 - 85 - 86 - 87 - 88 - 89 - 90 -
91 - 92 - 93 - 94 - 95 - 96 - 97 - 98 - 99 - 100 -