| главная | ссылки | контакты | гостевая | ENGLISH | FRANÇAIS


Мэрилин Монро / Marilyn Monroe
содержание

Имея дело с мужем, который рассматривал ее в качестве «ребенка» и старался вырвать у нее контроль над ее коммерческим предприятием, с врачом-психоаналитиком, смотревшей на нее как на маленькую девочку, которая забыла свое прошлое, и с приемными «родителями» (Страсбергами), считавшими себя ее духовными наставниками и вожаками, если не поводырями, — Мэрилин просто не могла научиться жить как самостоятельная зрелая женщина. Каждый день после сеанса у доктора Крис Мэрилин ехала лифтом к Страсбергу, проделывавшему с ней множество упражнений, которые должны были развить в актрисе понимание важности памяти и вынудить ее к тому, чтобы она чувствовала и вела себя словно ребенок: однажды, к примеру, ей надлежало изобразить голодную девочку, а в других случаях — брошенную всеми малышку, расстроенную школьницу, юную невесту. Тем самым Мэрилин должна была высвободить в себе силу «подлинного трагизма» — так он сказал ей, и она поверила, потому что была вынуждена верить. Точно так же как врачи Хохенберг и Крис, Ли также стал для Мэрилин незаменимым. Казан заметил в своей книге, что Страсберг не позволял ей поддаваться влиянию любых других людей — педагогов, режиссеров, даже мужа. Результат всей этой ситуации легко было предвидеть: Мэрилин начала еще больше огорчаться и беспокоиться насчет собственных возможностей. Перед ней были поставлены необыкновенно высокие цели (уже вскоре она вполне смогла бы сыграть леди Макбет — заявил актрисе Страсберг). «Ли заставляет меня думать, — с ужасом в голосе призналась она Норману Ростену. — И еще Ли сказал, что я должна наконец выйти с открытым забралом навстречу тем проблемам, которые у меня имеются на работе и дома, — в частности, ответить себе на вопрос, как и почему я играю, а у меня в этом вопросе совсем нет уверенности». Ее эмоции, фрустрация и гнев должны, по словам Ли, стать действенной силой ее искусства, а для того, что бы достичь этого, он не позволял Мэрилин забывать о прошлом. Актриса, располагая по существу не одним, а сразу двумя психоаналитиками, в быстром темпе неслась в никуда, поскольку в действительности ей требовалось вырваться из темницы собственного детства, а не запираться в ней. Это стало очевидным в марте, когда на занятиях в студии Мэрилин попросили сыграть сцену, в которой ей требовалось петь. Актриса встала перед группой и ломающимся голосом начала проговаривать первую фразу: «Я справлюсь, пока у меня будешь ты...» И вдруг в зале стало так тихо, что было бы слышно, как муха пролетит, — потому что Мэрилин заплакала. Но она продолжала петь дальше, концентрируя внимание на словах и мелодии и позволяя слезам течь по щекам.

Всем казалось, что это было прекрасное выступление, блестящее вживание в образ, однако на самом деле Мэрилин была попросту перепугана. Она вовсе не играла: слезы выражали ее боязнь оценки Ли. Если говорить об отношениях между Артуром и четой Страсбергов, то, по словам Сьюзен, их характеризовала взаимная антипатия. «Не могу сказать, была ли она следствием конкуренции или же того, что Артур хотел располагать полным контролем над Мэрилин. Мне кажется, есть две разновидности людей: те, кто добивается контроля, как мой отец и Артур, и те, кто желает получить одобрение, как Паула, Мэрилин или я». Друзья Мэрилин впервые заметили тогда, что актриса начала поправляться, что она слишком много пьет и часто подхватывает разные вирусные инфекции. Где-то в районе 1 апреля Мэрилин увидела первую рабочую копию «Принца и хористки». Тогда, движимая яростью и, пожалуй, единственный раз в жизни, она подготовила длинное, подробное письмо, которое продиктовала своей новой секретарше Мэй Райе — когда-то она работала на Артура, а сейчас (поскольку драматург уже больше не нуждался в ее услугах) стала помощницей Мэрилин. «Это вовсе не тот самый фильм, который вы видели в последний раз [зимой предыдущего года в Нью-Йорке], — написала она Джеку Уорнеру, — и я боюсь, что данная версия — не такая удачная, как предшествующая, которая всем нам очень понравилась. Особенно это касается первой части картины, которая идет в куда более медленном темпе, и одна комическая сцена за другой перестают быть смешными, потому что кадры, показавшиеся кому-то чуть более слабыми, заменили красивыми картинками, отчего лента стала скучнее и не такой убедительной. Из-за некоторых неудачных монтажных склеек суть дела вообще теряется, как, например, в сцене обморока. Церемония коронации осталась такой же длинной, как и раньше, если не стала длиннее, и совершенно непонятно, к чему она вообще. Американского зрителя вид витражей не тронет в такой степени, как английского, зато нагонит на него смертельную скуку. Еще я удивлена, что такая значительная часть фильма лишена музыки, поскольку наша принципиальная позиция состояла в том, чтобы создать романтическое зрелище. Мы отсняли достаточно много материала, чтобы сделать из этого превосходную картину, нужно только возвратиться к прошлой версии. Надеюсь, вы не пожалеете усилий, чтобы спасти наш фильм». Это была деловая и конкретная рецензия, написанная изощренным и искушенным профессионалом, а не какой-то недоученной актрисой, пребывающей в расстроенных чувствах. Однако, когда Мэрилин просматривала по существу ту же самую, сырую копию кинокартины в Лондоне, она отреагировала совершенно иначе. Судя по всем документам, сохранившимся в архивах киностудий ММП и «Уорнер бразерс», стратегия Мэрилин состояла в том, чтобы дать понять окружающим: Милтон потихоньку перемонтировал весь фильм. К занятию такой позиции ее, как показало последующее судебное разбирательство, в значительной мере подталкивал Артур. Вначале она заявила, что Милтон должен предотвратить возможность плохого монтажа и озвучивания картины, тесно сотрудничая с Оливье и с тем, кто отвечал за монтирование ленты; затем она заявила, что указание фамилии Милтона в титрах фильма как исполнительного продюсера не было ни согласовано с ней, ни заслужено им. Однако, как вспоминал Джей Кантер, их агент в МСА, и как доказывает соответствующее соглашение «ММП — «Уорнер бразерс», датированное 1956 годом, у Милтона это было оговорено в контракте, который был с ним подписан перед началом производства фильма. Да и сам Оливье, никогда не бывший скорым на то, чтобы приписывать кому-то другому свои собственные заслуги, сменил мнение и активно поддержал требования Милтона: ведь Грин добивался, чтобы его указали в качестве исполнительного продюсера и директора фильма не из пустого тщеславия, а из соображений будущей карьеры кинопродюсера. Мэрилин же нацелилась порвать дружеские и профессиональные отношения с Милтоном и опереться исключительно на Артура, и потому она лицемерно использовала вопрос о надписях и титулах Грина в качестве предлога для того, чтобы избавиться от него. Однако если с актерским талантом у нее все было в порядке, то умение высказывать логичные и правильные мнения в деловых вопросах оставляло желать лучшего. Не умела она и признаться самой себе, что ее отчаянные попытки вкрасться в доверие к мужу и влезть ему в душу (а он был реально заинтересован лишь в том, чтобы захватить контроль над всем, что только давалось в руки) не соответствовали ни тому, что она знала о своем браке наверняка, ни тому, что подсказывала ей интуиция. 11 апреля Мэрилин, имея в качестве тылового обеспечения адвоката Артура, Роберта X. Монтгомери-младшего, сделала попавшее затем в «Нью-Йорк тайме» заявление, где констатировала, что Милтон плохо управлял компанией «Мэрилин Монро продакшнз», что он предоставил ей ложную информацию по поводу отдельных контрактных договоренностей и приступил к доверительным переговорам без ее ведома и согласия. Как заметил Артур, Мэрилин располагала контрольным пакетом в размере 50,4 процента акций, а у Милтона имелось 49,6 процента. Через пять дней, во время совещания в офисе Монтгомери, она спокойно заявила,, что вице-президент ММП Милтон Грин, адвокат-юрисконсульт Ирвинг Стайн и бухгалтер Джозеф Керр с сегодняшнего дня уволены из ее компании и их заменили Роберт Монтгомери, Джордж Капчик (то ли деверь, то ли свояк Артура) и Джордж Ливан н, друг Артура, который прежде был работником городской коммунальной службы по уборке и очистке, а также торговцем коврами. Даже Роберт Монтгомери признал, что Мэрилин «в споре о внесении фамилии Милтона в титры картины продемонстрировала полное отсутствие рассудительности». Публичный ответ Грина был полон достоинства и выдержан в тоне сожаления и удивления: Мэрилин, видимо, не хочет реализовать задачи, которые мы перед собой поставили. У меня есть адвокаты, которые будут меня представлять, но я не хочу сделать ничего, что могло бы повредить ее карьере. Последние полтора года я посвятил исключительно Мэрилин. Практически я отказался от фотографирования. Мэрилин не поколебалась дать ему публичную отповедь, хотя текст, подсунутый ей Миллером и Монтгомери, был для нее нетипичен, а представленные там факты неточными: Милтон отлично знает, что мы уже полтора года не находили между собой согласия, и знает, почему так было. Являясь президентом компании и единственным источником ее доходов, я никогда не получила информации о том, что в картине «Принц и хористка» он взял себе должность исполнительного продюсера-директора фильма. Моя компания не была создана для того, чтобы необоснованно приписывать заслуги ее сотрудникам, и я не буду принимать участия ни в чем подобном. Моя компания не была также создана для того, чтобы отдавать 49,6 процента моих заработков мистеру Грину, а для того, чтобы делать более качественные фильмы, а также обеспечить мне более качественные роли и достойные доходы. Ясно, что означало все происходящее. Актрису, которая надеялась начать новую жизнь и карьеру рядом с Артуром Миллером, убедили, что Милтон Грин ей уже не нужен. В результате женщина, ради которой тот пожертвовал своим несомненным талантом, неожиданно отнеслась к нему очень плохо. Разумеется, правда, что у него были такие же слабые струнки и вредные пристрастия, как у Мэрилин, и что он даже поддерживал ее наиболее опасные привычки. Но это он помог ей освободиться из рабства голливудской студии и учредить кинокомпанию, благодаря которой она добилась замечательных успехов, выбрав и исполнив роли, которые, безусловно, были лучшими в ее карьере. У них имелись и планы на будущее — в частности, они хотели сделать картину с Чарли Чаплином, который был реально заинтересован в подобном проекте. Сейчас все это рухнуло и представляло собой развалины. «Правда такова, — сказал Джей Кантер-, — что Милтона вдруг оставили на бобах». И Эми, вовсе не закрывавшая глаза на ошибки и слабые стороны Милтона, вспоминала потом слова, которыми Мэрилин поделилась с ней: «Артур лишает меня единственного человека, кому я всегда доверяла, — Милтона», — а у нее, дескать, нет сил воспротивиться этому. Источником всего происходящего было разочарование в браке с Артуром и печаль, ощущавшаяся в этой связи актрисой — которая направила многие из этих чувств против Милтона. По странной прихоти судьбы Мэрилин очутилась в той же самой ситуации, как и перед этим. Ранее она позволила Милтону назначить на нее посты в ММП его друзей и приятелей, а вот сейчас она согласилась, чтобы Артур проделал то же самое — только выбрав людей с несравненно более низкой квалификацией. Словом, в 1957 году она располагала вовсе не большим влиянием на свою профессиональную и личную жизнь, нежели три года назад, — несмотря на всю свою месть и протесты. Одна из подобных вспышек гнева случилась у нее уже в апреле. Чета Миллеров встретила на приеме Артура Джейкобса, и Мэрилин (так утверждает Джейкобе) «выкрикивала обо мне и Джее [Кантере] всякие и разные вещи, называя нас «долбаными друзьями (того долбаного мистера Грина, затащившего меня к такой психиаторше, которая старается действовать против меня и к выгоде мистера Грина!». Мэрилин Монро и Милтон Грин никогда больше не встретились. Их адвокаты воевали больше года, пока Мэрилин не выкупила его долю в ММП за сто тысяч долларов — что и явилось всем жалованьем Милтона за более чем два года работы. Он снова занялся фотографией, однако пережитое разочарование болезненно отразилось на нем, и в последующие годы он все больше и больше становился зависимым от алкоголя и наркотиков. И тем не менее в своих публичных высказываниях Милтон всегда проявлял к Мэрилин максимальную вежливость: Она была сверхвпечатлительна и очень предана своей работе — независимо от того, отдавали себе в этом отчет окружающие или нет. Мэрилин великолепно выступила в «Принце и хористке» и была неподражаема в «Автобусной остановке». Я всегда в нее верил. Это была чудесная, любящая и вообще фантастическая личность, которую, как мне кажется, понимали совсем немногие. Что касается Ирвинга Стайна и Джо Керра, то они уже больше никогда в жизни не имели дела с акционерными обществами, занимающимися производством кинофильмов. Керр вплоть до самой смерти работал в качестве частного бухгалтера-аудитора, а Ирвинг Стайн стал президентом «Элджин уотч компани» в Элджине, штат Иллинойс. Когда он в 1966 году вечером ехал на машине домой, у него случился инфаркт, он наскочил на дерево и погиб на месте в возрасте пятидесяти двух лет. Мэрилин несколько раз показалась на публике, производя, как обычно, впечатление человека, необычайно довольного жизнью. В числе мероприятий, в которых она принимала участие и доход от которых предназначался на благотворительные цели, было, в частности, соревнование по футболу с участием нескольких лучших команд из разных стран. Оно проходило на бруклинском стадионе «Эббетс-филд», где актриса 12 мая сделала первый удар по мячу в матче Америка — Израиль; и хотя Мэрилин была обута в босоножки с открытыми пальцами, она пнула мяч с такой силой, что вывихнула себе два пальца. Без единого жалобного словечка актриса тем не менее оставалась на трибунах до конца матча, чтобы вручить победителям кубок. Однако гораздо более болезненным, чем физические страдания, был стресс, который она пережила, когда в конце того же месяца поехала вместе с мужем в Вашингтон, где Артур предстал перед судом по обвинению в неуважении к закону, которое было выдвинуто против него Конгрессом в прошлом году. Формально обвинение было предъявлено и дата процесса была установлена еще в феврале, и адвокат Миллера, Джозеф Раух, успел основательно подготовиться к защите. Если бы они проиграли, Миллеру грозило наказание в виде двух лет тюремного заключения и штрафа в размере двух тысяч долларов. Судебный процесс длился с 13 по 24 мая, и в течение всего этого периода супруги Миллер были гостями Джо и Оли Раухов. «Она хотела только одного: приободрить Артура, придать ему мужества, — вспоминала Оли, — и каждый день утром и вечером расспрашивала о ходе разбирательства. Кинематографом она не занималась и, как представляется, не переживала в этой связи никакого душевного разлада или психических травм». Когда Артур и Джо отправлялись на слушание дела, Мэрилин «брала с полки какую-либо книгу — и каждая, которую она выбирала, была посвящена психиатрии». В последний день процесса, когда Джо Раух убеждал суд в правильности своей линии обороны, поясняя, что отказ от дачи ответа на неприемлемые вопросы не является нарушением закона и не подлежит наказанию, Мэрилин превосходно справлялась с толпой репортеров. Актриса попросила у Оли Раух рюмочку шерри, натянула белые перчатки («потому что у меня не накрашены ногти и какая-нибудь из близко стоящих баб может это подсечь»), а увидев, что трусики просвечивают сквозь белое платье, быстро стянула их с себя и вышла на встречу с прессой, где сказала журналистам, что находится в Вашингтоне, желая увидеть, как с ее мужа будет снято обвинение. Однако 31 мая, уже после возвращения Миллеров в Нью-Йорк, Артура признали виновным, поскольку в 1956 году он в двух случаях не предоставил ответ на вопрос, заданный ему одним из органов при Конгрессе. Подготовка к подаче апелляции и ожидание окончательного приговора по этому делу займут еще целый год. Миллеры провели большую часть лета в арендованном домике в Амагансетте, расположенном на самой кромке Лонг-Айленда. Артур пытался разрабатывать несколько идей, а Мэрилин прогуливалась по берегу океана, читала поэзию, навещала Ростенов, находившихся неподалеку в Спрингсе, и только изредка предпринимала вылазки в Нью-Йорк — например, когда она получила приглашение принять участие в торжественном начале строительства здания журналов «Лайф-Тайм». В этот период у Мэрилин попеременно было то возбужденное, то угнетенное состояние, что Миллер и Ростен сочли признаком ее неуравновешенности. Когда она плакала над раненой чайкой или останавливала машину около потерявшейся собаки, которая волоклась по проселочной дороге, то это объясняли ее чрезмерной впечатлительностью и оторванностью от жизни. Абстрактный разговор на тему открытия сезона охоты на лесных оленей и косуль вызвал у нее сильное раздражение, закончившееся осуждением всех разновидностей спорта, идея которых состояла в убийстве животных. С другой стороны, ничто не доставляло ей такого удовольствия, как игра в теннис или детские забавы с Патти Ростен в их доме; каждый раз радовал ее и приход детей Артура — Джейн и Роберта, — которые регулярно навешали отца. В принципе, лишь немногие знаменитости посвятили столько же времени благотворительным мероприятиям, доход от которых предназначался на нужды детей: Мэрилин в тот год, в частности, продавала миниатюрные кирпичики в пользу фонда «Молоко для детей» и участвовала в «Марше за медным грошиком». Она всегда была мягкой и милой с детьми, всегда выслушивала их, спрашивала, чего им хочется, записывала их фамилии и прочие данные, а потом пересылала игрушки и сувениры. Ведь малыши, что ни говори, понятия не имели о славе актрисы, ни о чем особом не просили и позволяли ей хотя бы пару минут побыть матерью. Для тех детей, которых она знала лучше, скажем Патрисии Ростен или маленьких Миллеров, она не жалела ни времени, ни усилий. «Мэрилин очень любила детей, — рассказывал Аллан Снайдер. — Мою дочку, детей других знакомых — она всех их любила. Уверен, если бы у нее был собственный ребенок, за которым она могла бы ухаживать и которого могла бы воспитывать, это очень бы ей помогло». И все-таки тем летом Мэрилин часто пряталась от людей и проводила долгие часы в одиночестве. Она чувствовала себя затронутой приговором, вынесенным в Вашингтоне, и ее беспокоил продолжавшийся поток допросов, слушаний и встреч с адвокатами — а также рост расходов, которые целиком приходились на нее. И вдруг одним июльским днем она тихо сообщила Артуру, что врач подтвердил ее предположения: она беременна; никто не помнил ее такой счастливой, как тогда. Помимо этого, Мэрилин, как заметил Артур, «обрела уверенность в себе, и к ней вернулось внутреннее спокойствие; никогда до этого я не видел ее в таком состоянии». Но актриса не смогла сохранить беременность. 1 августа во время сильного приступа болей она упала и ненадолго потеряла сознание. Вызвали врача и машину «Скорой помощи», и Мэрилин спешно отвезли в больницу на Манхэттене, где установили, что беременность была внематочной — эмбрион располагался в яйцеводе. Потеря ребенка поколебала веру Мэрилин в себя и в собственную зрелость; кроме того, как она доверительно рассказала кое-кому из друзей, к примеру Сьюзен Страсберг, молодая женщина чувствовала себя ни на что не годной и неспособной рожать детей. Она считала, что даже собственное тело обвиняет ее в неприспособленности к взрослой жизни. Возвратившись через десять дней домой, она приняла решение найти себя в роли жены Артура — словно каждая физическая и психологическая преграда, встретившаяся на ее пути, была вызовом, который требовал от нее не только выжить, но и победить. В это время Миллеры заканчивали переговоры по поводу приобретения нового жилища с участком земли в Роксбери. Мэрилин и Артур строили планы полной реконструкции скромного дома, что было, однако, маловероятным. Надо же было так случиться, что именно тогда Мэрилин встретила в отеле «Плаза» Франка Ллойда Райта, завершавшего работу над Музеем Гуггенхейма. Мэрилин мечтала о чем-нибудь импозантном; ее мысленному взору представал огромный дом с бассейном, кинопроекционным залом, детскими комнатами, гардеробной и внушительным кабинетом для Артура. Райт сделал проект, но стоимость этого сооружения была настолько огромной, что от его постройки отказались. Миллеры принялись ремонтировать и модернизировать тот дом, которым они владели. Зато им удалось реализовать совершенно другие планы. Сэм Шоу прочитал рассказ Артура «Неприкаянные», опубликованный в тот год журналом «Эсквайр». Фабула была основана на перипетиях трех мужчин, кочующих по необитаемым территориям Невады и занимающихся отловом и забоем диких лошадей — их мясо перерабатывается на консервированный корм для собак. В новелле появляется женщина, такая же одинокая и странствующая по свету, как они, но обладающая внутренней убежденностью в том, что жизнь — святыня. По мнению Шоу, этот рассказ мог послужить основой сценария для превосходного фильма, где сыграла бы Мэрилин и подтвердила такой ролью свои огромные драматические возможности. Но у Артура была другая идея — почему бы не переделать «Голубой ангел», фильм 1930 года, который сделал из Марлен Дитрих звезду международного масштаба? «Послушай, Артур, — полемизировал с ним Сэм, — ты написал отличный рассказ, так почему бы не сделать из него фильм? Это оригинальная и сильная вещь, как раз то, что вам обоим сейчас нужно». Осенью того же года Артур начал писать на основе своего рассказа сценарий. Мэрилин читала готовые куски, смеясь над забавными моментами и раздумывая над героями и мотивами их действий. У нее не было уверенности, подойдет ли ей в конечном итоге роль Розлин Тэбор, разведенки из Рино, которая изменила судьбу троих мужиков, но свои сомнения оставила для себя и призывала Артура продолжать работу. На Рождество 1957 года Мэрилин, как обычно, была необычайно щедрой, растратив на других значительную часть своих сбережений. Артур получил новое издание английской энциклопедии «Британика». Сьюзен Страсберг нашла под елкой набросок Шагала. Ли она завалила книгами и пластинками, а Паула получила жемчужное ожерелье с застежкой, украшенной бриллиантами, — презент от японского микадо, полученный Мэрилин в 1954 году во время свадебного путешествия с Джо. «Я знаю, насколько она обожает эти жемчуга, — сказала Паула, тронутая до слез. — И смотрите, подарила их мне!» Самый экстравагантный презент достался Джону Страсбергу, в то время восемнадцатилетнему парню, производившему на Мэрилин впечатление несчастного и заброшенного своей семьей, которая часто пренебрегала им. Она тихонько переписала на его имя свой «Тандерберд», зная, что молодой человек мечтает об автомобиле, но не может себе его позволить. В первые месяцы 1958 года судьба подвергла супружескую пару Миллеров суровому испытанию. После нескольких неудачных попыток всерьез приступить к «Неприкаянным» Артур впал в состояние нервной подавленности, а его жена не могла привыкнуть к праздному пригородному образу жизни. «Артур писал, писал и писал, но все это дерьма не стоило, — заметила по этому поводу Оли Раух. — Тем временем Мэрилин старалась не привлекать к себе внимания: по ее мнению, сейчас важным был только Артур, он должен писать». Эта установка неизбежно вела к ссорам — при этом Мэрилин и Артур иногда, по воспоминаниям Страсбергов, устраивали друг другу сцены и в компаниях. Мэрилин знала, что Ли и Артур взаимно насторожены и подозрительны, и пыталась улучшить их отношения между собой, но ее старания мало к чему привели. Как вспоминает Сьюзен, Мэрилин во время встреч четы Миллеров со Страсбергами частенько бывала напряженной и враждебной, а в конечном итоге взрывалась (причем часто без малейшего повода) гневом на мужа, который в подобной неловкой ситуации предпочитал выйти из комнаты без единого слова, нежели вступать с ней в препирательства. Мэрилин испытывала угрызения совести: «Если я не должна так с ним разговаривать, то почему он меня не стукнул? Он просто обязан меня ударить!» Таким манером ее наказывали в прошлом, и сейчас она ждала того же самого. Даже в присутствии столь проверенных друзей, как Ростены, супруги Миллеры, по воспоминаниям Нормана, сохраняли только «видимость супружеской гармонии», а реакцией Артура часто бывал уход в сон — «переход в укрытие», по словам того же Ростена, — поскольку он был «более запутан или даже завязан узлом, чем когда-либо прежде». Мэрилин не могла вдохновить Артура писать ни качественнее, ни быстрее; не могла она и принести ему ребенка, что — по признанию писателя в позднейших мемуарах — было в большей степени ее мечтой, нежели его. Невзирая на то, что она думала, Мэрилин не ощущала себя музой своего мужа, зато считала себя неудачной партнершей. Да и продолжающийся творческий простой, пауза в работе способствовала у Мэрилин состояниям напряжения и тому, что она становилась инициатором скандалов. Все это стало причиной того, что в первые месяцы 1958 года она все чаще и больше пила. В марте из-за этого в доме в Роксбери дело едва не дошло до беды, поскольку Мэрилин, споткнувшись, слетела с лестницы — к счастью, всего только разбив как следует колено и покалечив правую ладонь стаканом с остатками виски, — и об этом написало агентство Ассошиэйтед Пресс. Ростен припоминает, что в другой раз она сидела в одиночестве на приеме в своей манхэттенской квартире, потягивая дринк и «уплывая в иные миры; с первого взгляда было видно, что она утратила контакт с реальной действительностью». Когда он подошел к ней, то услышал: «Снова я не смогу ночью уснуть»; Мэрилин считала, что спиртное подействует на нее как наркотик. Аналогично другой ее друг, модельер Джон Мур, вспоминал, что, когда одним воскресным утром явился к ней в квартиру сделать примерку, актриса приветствовала его хитрющей улыбкой: «Послушай, горничная вышла, — прошептала она, словно планировала какой-нибудь ловкий подвох, — дольемка себе водки к «Кровавой Мэри»!» Мэрилин после алкоголя часто чувствовала себя скверно, ее организм бунтовал, если она выпивала больше, чем одна-две небольшие порции; больше всего ей нравилось шампанское, после которого у нее не было никаких проблем с желудком. Однако спиртное поднимало у нее аппетит, и актриса, не видя причины любой ценой следить за внешностью, коль она все равно не показывается в Голливуде, стала быстро полнеть — ее стандартный вес всегда составлял пятьдесят два килограмма, а сейчас она поправилась на целых восемь. Немногочисленные фотографии, на опубликование которых Мэрилин выразила согласие в апреле, показывают ее новейший стиль одежды — она позировала в свободном черном платье рубашечного покроя или в так называемом «платье-мешке», удачно скрывающих ее располневшие формы. Иностранные журналисты выражали сожаление по поводу ее одеяний: «Она не должна этого носить, оно выглядит чудовищно», — уколол ее кто-то из Ассошиэйтед Пресс. Джон Мур согласился с мим и в стремлении дипломатично пересказать Мэрилин всеобщее мнение показал ей вырезку из немецкой газеты: в платье-рубашке, — писали там без обиняков, — Мэрилин Монро выглядит так, словно ее затолкали в бочку. Актриса отреагировала забавной уверткой, остроумно отпарировав: «Но ведь я же никогда не сидела в Западном Берлине!» Ненароком могло показаться, что Мэрилин вообще никогда не бывала не только там, но и в Голливуде, который претерпевал быстрые изменения и где о ней почти позабыли. В апреле 1958 года минуло без малого два года с момента завершения последнего кинофильма, снятого актрисой в Америке, и боссы киностудий уже не ждали ее, как манну небесную. Совсем напротив, они создали двойников Мэрилин, по-обезьяньи копировавших ее: блондинок с пышными формами, которых часто одевали в давние костюмы Мэрилин Монро. Однако агенты Мэрилин убедились, что актриса отдавала себе отчет в этой угрозе и в происшедших переменах; и действительно, в мае Мэрилин была готова принять предложение о возвращении в Голливуд — причем не только из желания делать чуть больше, нежели вести сплошные разговоры с Марианной Крис или выслушивать поучения Ли Страсберга, но и потому, что чете Миллеров не хватало денег. Актриса хотела, кроме того, использовать в своей работе то, чему, как она надеялась, ей удалось научиться с 1956 года. Она боялась потерять жизненную цель, считая, что в ходе психотерапии и на уроках драматического мастерства ей были предложены различные варианты дальнейшего поведения, но все они были чистой теорией. Сейчас Мэрилин хотела «иметь работу и цель в жизни, для разнообразия начать что-то делать», как она сказала Сэму Шоу и Сьюзен Страсберг. Мэрилин потеряла ребенка, ей пришлось отказаться от мечтаний о новом доме, она погрязла в бесплодной супружеской жизни, а когда рассматривала себя в зеркале, то видела тридцатидвухлетнюю женщину, все еще симпатичную, но слишком толстую, бледную и утомленную. И тогда она послушалась коллег из агентства МСА — Лью Вассермена, Джея Каптера и Джорджа Чейсина. Вначале агенты доложили, что «Фокс» предлагает сделать несколько картин на основе мюзикла «Канкан», в которых она выступила бы вместе с Морисом Шевалье; размышляли также над фильмом «К нам кто-то подбегает» с Фрэнком Синатрой, а еще — над киноинсценировкой романа Уильяма Фолкнера «Шум и ярость». Да, — подтвердили ей агенты, — в этих лентах она бы избежала возврата к ролям, которые считала для себя обидными и которые она, по собственным словам, будет впредь отвергать; ей не придется играть там таких женщин, как Лорелея Ли в картине «Джентльмены предпочитают блондинок», Пола в «Как выйти замуж за миллионера» и безымянная девица в «Зуде седьмого года». Именно тогда, когда они обдумывали эти и другие предложения, Билли Уайлдер прислал ей двухстраничную аннотацию картины, основывающейся на старом немецком фарсе, по которому он вместе с И. А. Л. Даймондом шкал сценарий. Эта лента под названием «Некоторые любят погорячее» предполагалась как безумная комедия, разыгрывающаяся в бешеные двадцатые годы и рассказывающая о двух музыкантах, которые случайно стали свидетелями резни, устроенной гангстерами в День святого Валентина2. Желая выйти из переделки живыми, они переодеваются женщинами и нанимаются в женский эстрадный оркестр, где на гавайской гитаре играет красивая блондинка Душечка Кейн. Ситуация создавала неограниченные комедийные возможности; кроме того, Мэрилин и роли Душечки исполнила бы парочку песен. И хотя это была такая роль, о которой она вроде хотела бы забыть, актриса настолько сильно верила в меткость выбора Уайлдера — памятуя о его последнем успехе, — что была готова вступить с ним в переговоры. Поздней весной было согласовано, что Мэрилин получит сто тысяч долларов и исторические десять процентов с прибылей от фильма. Она полагала, что это будет приятная и финансово выгодная цезура в ее прежней жизни, за время которой Артур как раз закончит «Неприкаянных». Вечером 7 июля Мэрилин оставила Артура в Амаган-сетте, а следующим утром в обществе Паулы Страсберг и своего секретаря Мэй Райе прибыла в Лос-Анджелес. Журналисты и фоторепортеры заметили совсем светлые белокурые волосы Мэрилин, ее белую шелковую блузку, белую юбку, белые туфли и белые перчатки. Появившись в утреннем южнокалифорнийском свете, она буквально затмила солнце. «Паула снова со мной, — сказала Мэрилин, при этом подвергнув себя, как обычно, развернутой самокритике, — поскольку она придает мне уверенность в себе и вообще очень помогает. Прошу понять меня; я не очень быстро выучиваю роль, но весьма серьезно отношусь к своей работе, и я не настолько опытная актриса, чтобы уметь сперва посплетничать на площадке с друзьями и всей съемочной группой, а потом запросто сыграть драматическую сцену. Снявшись в какой-то сцене, мне хочется отправиться прямиком в грим уборную и там сконцентрироваться на своем следующем выходе, чтобы мои мысли все время бежали по одной дорожке. Испытываю зависть к людям, которые непринужденно встречаются со всеми знакомыми на съемочной площадке и рядом, весело шутят с ними и потом со смехом становятся перед камерой. Я же думаю исключительно о своем выступлении и стараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы получиться как можно лучше. И Паула придает мне уверенности в себе». Пятидесятичетырехлетняя Мэй Райе была незаурядно умной, тактичной и достойной доверия помощницей, которая когда-то работала секретарем Элиа Казана, а потом, до 1956 года, — Артура Миллера. Потеряв отца в девятилетнем возрасте, она заботилась о больной матери и бабушке и смолоду пошла работать, чтобы содержать их обеих, а также своего брата Ирвинга, который стал кинорежиссером (в частности, именно он снимал киноверсию пьесы Миллера «Все мои сыновья»). Уже почти на протяжении трех лет она занималась всеми канцелярскими делами Мэрилин в Нью-Йорке — отвечала на письма ее почитателей, составляла календарный график ее встреч и дел, вела телефонные разговоры, а также сотрудничала с агентами и теми людьми, кто делал актрисе рекламу. По словам ее невестки Ванессы Райе, Мэй согласилась быть с Мэрилин в Голливуде в течение съемок картины «Некоторые любят погорячее», а также двух следующих фильмов, «потому что Мэй была одна на белом свете и у нее не было семьи — Мэрилин стала всей ее жизнью, ее работой и ее любовью. Она уже сообразила, что работа на Мэрилин порождает массу проблем и хлопот, но знала, что кинозвезды доставляют хлопоты». Дела начались уже в тот же день после обеда, когда Мэрлин и Мэй помчались вместе с Билли Уайлдером и другими исполнителями главных ролей — Тони Кертисом, Джеком Леммоном и Джорджем Рэфтом — на пресс-конференцию, организованную в отеле «Беверли-Хилс». К счастью, Мэрилин пришлось жить в отеле только кратковременно (чтобы подогнать костюмы, пройти пробы грима и взять несколько уроков игры на гавайской гитаре), во время съемок в павильоне студии «Голдвин». Когда в начале августа они приступили к реализации фильма, беспокойство, которое всегда сопутствовало Мэрилин в такие моменты, немного спало и смягчилось вестями, поступающими из Вашингтона и Нью-Йорка. Джо Раух смог добиться в апелляционном суде отмены приговора, обвиняющею Артура в неуважении к закону, показав, что Артур не был подробно проинформирован о необходимости сразу же, без оттяжек, отвечать на поставленные вопросы. Вначале Мэрилин, ее режиссера и коллег-актеров не оставляло хорошее настроение. На протяжении последних шести лет все картины актрисы снимались в техни-колоре; сейчас это было гарантировано контрактом, подписанным с «Фоксом», и потому она надеялась, что «Некоторые любят погорячее» тоже будет цветной лентой (хотя она делалась для студии «Юнайтед артисте»). Но нет, — пояснил ей Уайлдер, — этот фильм должен быть черно-белым, в противном случае грим двух мужчин, переодетых женщинами, окажется слишком ярким и броским, а потому — малоубедительным. Мэрилин не была в этом уверена, пока собственными глазами не увидела пробных кадров; с этой минуты картина снималась со стихийным, прямо-таки буйным оптимизмом, в результате которого все чувствовали себя чуть ли не безумно счастливыми. Уайлдер также заметил, что Мэрилин стала более зрелой как актриса. «Инстинкт подсказывал ей, как она должна произносить свои реплики, — рассказывал Уайлдер через три десятка лет. — У нее было также удивительное умение вносить в текст что-то новое». Да и Паула оказалась полезной. «Это не подлежало сомнению, — сказал Руперт Аллан. — Паула давала Мэрилин чувство безопасности, в котором актриса нуждалась в процессе работы над фильмом, не создавая при этом ненужных сложностей, как Наташа». И все-таки Уайлдер считал, что с Мэрилин по-прежнему трудно было взаимодействовать. Она все время опаздывала и требовала до бесконечности повторять и повторять дубли — ведь Страсберги научили ее делать нечто еще раз, и еще раз, и еще раз, пока она не почувствует, что делает это хорошо. И вот теперь она заставляла нас нескончаемо все повторять, наш до мелочей продуманный и разумно распланированный бюджет рос не по дням, а по часам, отношения в съемочной группе напоминали скотобойню, а я находился на грани нервного кризиса. По правде говоря, Мэрилин не была человеком трудным — она была просто невыносимой. Да, законченное произведение стоило всего этого, но тогда мы вообще не верили, что оно когда-либо будет закончено. Иными .словами, атмосфера на съемочной площадке вскоре после начала складывалась тяжелая. Джек Леммон и Тони Кертис, с которыми Мэрилин играла большинство сцен, после десятого или пятнадцатого дубля были утомлены и озлоблены, поскольку Мэрилин все время прерывала снимаемую сцену где-то посередине, огорченная и раздраженная тем, что плохо произнесла какое-либо слово, или — так случалось еще чаще — уверенная, что могла бы сыграть это лучше. «Временами сцена, которую мы могли бы отснять за час, растягивалась до трех дней, — жаловался Уайлдер, — поскольку после каждого неудачного дубля Мэрилин плакала и нужно было поправлять ей макияж». Кроме того, Мэрилин приходила на съемочную площадку, не выучив наизусть текст, так что ей приходилось подсказывать, подбрасывать соответствующие слова на листочках или цеплять написанный текст к реквизиту. Мэрилин была на год старше и Леммона, и Кертиса, поэтому ее ввергала в ужас мысль, что на экране она может выглядеть старой, и она нервничала из-за того, что в своем комичном переодетом виде те вообще будут напоминать пацанов-школьников. «Мэрилин цеплялась ко всему, — вспоминал Аллан Снайдер. — Она говорила, что у нее плохо накрашены губы, не так подведены брови и вообще что угодно, — лишь бы не выходить к камере». Если она даже опаздывала, все и так были благодарны, что она вообще пришла. Актриса жила, как это сформулировал ее друг, поэт Норман Ростен, «по мэрилинскому времени». «Мне никогда не доводилось видеть или слышать, что бы кто-нибудь так потрясающе руководил актерами, как Билли, — рассказывал позднее Леммон, — но никакие VI опоры не давали результата, пока Мэрилин сама не приходила к выводу, что сыграла как следует. Иначе она просто говорила и говорила как заведенная: «Простите, мне придется это повторить». А если Билли начинал что-то вроде: «Послушай, Мэрилин, а ты бы не могла...» — она тут же прерывала его: «Секундочку, Билли, помолчи немного, а то я забуду, как хотела это сыграть». Такие штучки не раз выводили меня из равновесия. Никто не мог ей объяснить, что у нее, в конце концов, есть профессиональные обязанности. Она не делала ничего, пока сама не приходила к выводу, что готова к этому». Тони Кертис был куда более злоречив и крепок на слово: он сказал, что, целуя ее, испытывал впечатление, будто целует Гитлера; скорее всего, имелось в виду, что такой поцелуй мог понравиться только Еве Браун. «Это его проблемы, — беззаботно ответствовала Мэрилин. — Если мне приходится играть любовные сцены с тем человеком, кто на самом деле питает ко мне совсем иные чувства, то мне приходится разбудить свое дремлющее воображение, иными словами, покинуть этого человека, перебравшись в мир воображения. А Тони там никогда не бывал». Однако ей приходилось повторять нежную сцену десятки раз, чтобы вообразить все это достаточно убедительно, пока в конце, когда вымотанный и охрипший Кертис смотрел на нее остекленевшим взором, Мэрилин таки распалялась, вжившись в роль, как она любила говорить, «органически». Даже столь лояльный друг, как Ростен, вынужден был признать, что в такие минуты проблемы имелись у Мэрилин — с самой собой, — что она была женщиной трудной, несущей в себе груз своих эмоциональных тревог. Требование снимать многочисленные дубли она обосновывала тем, что с каждым очередным повтором становилась «все более расслабленной... и во время следующего повторения у нее получится еще лучше». Мэрилин не признавалась в том, что источником ее проблем было не только чувство неуверенности, но и страх, вызванный возвращением в Голливуд: она боялась, что потеряла все ранее завоеванное, что принадлежащая ей кинокомпания защищает ее заработки от налогов уже только символически, что ее снова, как когда-то, неверно оценят и плохо к ней отнесутся. В начале сентября весь съемочный коллектив вел работу в известном «Отеле-дель-Коронадо», построенном в конце девятнадцатого века в викторианском стиле и расположенном в двух часах езды к югу от Лос-Анджелеса. После месяца напряженных отношений с коллегами и необоснованной убежденности в своей плохой игре Мэрилин снова стала в огромных количествах принимать по вечерам снотворные препараты. Кроме того, она временами принимала таблетки и на протяжении дня — видимо, для того, чтобы убить в себе чувство непригодности. Гинеколог Мэрилин, Леон Крон, присутствовал во время съемки большей части материала к картине и не скрывал обеспокоенности здоровьем своей подопечной. «Мне казалось, — сказал он через добрых четверть века, — что она находилась в положении цветочницы из «Пигмалиона». Артур старался сделать из нее даму, а это порождало в ней огромное напряжение. Часто она говорила мне, что очень хочет иметь детей, но я предостерегал ее, что своими дозами спиртного и пилюль она убила бы ребенка, и объяснял, что вследствие приема барбитуратов в ее организме накапливаются токсичные вещества и невозможно предвидеть, когда одной-единственной рюмки окажется достаточно для того, чтобы вызвать выкидыш».

У Мэрилин, как она сама призналась чуть позже Аллану Руперту, было такое чувство, что она, играя роль Душечки Кейн, вернулась в точности к тому стилю исполнения, от которого сбежала из Голливуда в 1954 году. Поэтому ей хотелось, чтобы фильм был скорее окончен, п в сентябре она на бланке «Отеля-дель-Коронадо» напечатала на машинке такое письмо Норману Ростену: «У меня впечатление, что эта лодка никогда не доберется до причала. Сейчас мы пробиваемся через пролив Гибели. Там бурно и порывисто...». В постскриптуме Мэрилин добавила в кавычках: «Люби меня только за кудри мои золотые». Это был намек на ее любимые строки из Йитса: «Только Бог тебя побит за то, что ты есть, А не за кудри твои золотые». Мэрилин годилась любая причина — лишь бы ее любили. Быть может, потому, что со стороны ее супружество не казалось столь неудачным, Мэрилин, как и во время съемок «Автобусной остановки», скучала по Артуру и обратилась к нему, когда ее мучили сомнения по поводу текста, который надо было поместить в «Лайфе» рядом с ее фотографиями. Ричард Аведон снял ее в разных костюмах и позах, в которых она с изрядной фантазией имитировала Теду Бару, Клару Боу, Марлен Дитрих, Лилиан Рассел н Джин Харлоу. В качестве фотомодели Мэрилин оценивали совсем не так, как в качестве актрисы на съемочной площадке. «Она безумно легко идет на сотрудничество, — констатировал Аведон. — Позируя, Мэрилин отдается этому больше, чем любая другая актриса, любая женщина, которую мне доводилось фотографировать; она гораздо более терпелива, более требовательна к себе и более расслабленна и непринужденна, чем в жизни». Артур написал в дополнение к снимкам Аведона текст, полный любви и признательности и выдержанный в хвалебном, едва ли не торжественном тоне. В нем подчеркивалась прямолинейность и впечатлительность Мэрилин, которая «радуется всему, как дитя... и испытывает сочувствие и уважение к немолодым людям... ребенок замечает в ней радость и надежду, а старушка знает, что нет ничего, длящегося вечно». По словам Артура, для актрисы самой важной была дань, возданная Харлоу: ведь последняя затронула не только и не столько разум, сколько чувства Мэрилин. Она «с сочувствием относилась к трагической жизни Джин Харлоу... идентифицируя себя с тем, что в этой женщине было наивной правдой, было подлинно манящим и сексуальным». Когда Мэрилин прочитала этот комментарий, то почувствовала себя глубоко подавленной, а вовсе не воспрянувшей духом. Почему он подчеркивал ее наивность и склонность к тому, что было им названо «манящим и сексуальным»? Разве это все, чем она располагает? Мэрилин отреагировала несколько невротически, поскольку данное эссе — один из самых лестных и похвальных текстов, которые написал о ней Миллер. Однако она, не обращая внимания на слова одобрения, впечатлялась сравнением с Харлоу. Упоминание о тяжелой жизни ее предшественницы, о ее борьбе с Голливудом и последовавшей за этим ранней смерти подействовало на мучимую неуверенностью Мэрилин угнетающе, и в пятницу, 12 сентября, она позвонила Артуру в Нью-Йорк. Неизвестно, о чем они разговаривали, но в тот же вечер Артур написал Мэрилин письмо о проблемах с собственной психикой, и это письмо сохранилось. Обращаясь к ней словом «любимая», он пишет, что она — его идеал и он просит у нее прошения за то, чего не сделал (имея, пожалуй, в виду отсутствие своего материального вклада в их брак), и за то, что сделал (видимо, намекая на злополучную запись в раскрытом дневнике). Сюда добавлено, что он, как ему кажется, делает о себе важные открытия во время психотерапевтических сеансов, которые регулярно проводит с доктором Левенстайном и которые позволяют ему понять причину заторможенности в его эмоциональной жизни. Он растолковывает Мэрилин пункты, вызвавшие у нее сомнения в статье, которая была написана для «Лайфа» (скорее всего, в дополнение к тому, что уже обсуждалось по телефону), и выражает убеждение, что его аргументы были правильными и интересными. Письмо кончается мольбой о том, чтобы она любила его и проявила терпимость к его душевному разладу и внутренним сомнениям.

страницы

01 - 02 - 03 - 04 - 05 - 06 - 07 - 08 - 09 - 10 - 11 - 12 - 13 - 14 - 15 - 16 - 17 - 18 - 19 - 20 - 21 - 22 - 23 - 24 - 25 - 26 - 27 - 28 - 29 - 30 -
31 - 32 - 33 - 34 - 35 - 36 - 37 - 38 - 39 - 40 - 41 - 42 - 43 - 44 - 45 - 46 - 47 - 48 - 49 - 50 - 51 - 52 - 53 - 54 - 55 - 56 - 57 - 58 - 59 - 60 -
61 - 62 - 63 - 64 - 65 - 66 - 67 - 68 - 69 - 70 - 71 - 72 - 73 - 74 - 75 - 76 - 77 - 78 - 79 - 80 - 81 - 82 - 83 - 84 - 85 - 86 - 87 - 88 - 89 - 90 -
91 - 92 - 93 - 94 - 95 - 96 - 97 - 98 - 99 - 100 -