| главная | ссылки | контакты | гостевая | ENGLISH | FRANÇAIS


Мэрилин Монро / Marilyn Monroe
содержание

Осенью истек срок найма номера в отеле «Уолдорф-тауэр», и на следующие полгода компания ММП сняла для Мэрилин квартиру на площади Саттон-плэйс. Отсюда она, как обычно, ходила на занятия в студию и на сеансы психотерапии; однако помимо этого Мэрилин начала чаще бывать в театрах. Например, в сезоне 1955 и в начале 1956 года она увидела Пола Муни в пьесе Джерома Лоренса и Роберта Э. Ли «Кто сеет ветер», Сьюзен Страс-берг — в «Дневнике Анны Франк», а также Эдварда Дж. Робинсона и Джину Роулендс — в «Середине ночи» Пэдди Чаевски (недолго и бесплодно говорилось о том, что Мэрилин должна сыграть в киноверсии этой пьесы). В обществе Марлона Брандо — с которым ее часто видели в театрах, ресторанах, а также поздно возвращающейся домой — она принимала участие в нескольких премьерах фильмов, в частности, в торжественном декабрьском гала-представлении по случаю выхода на экраны «Татуированной розы». Во время приема, организованного после показа этой картины, Мэрилин представили актрисе, которую она недавно видела на сцене, — но познакомиться с ней она особо не рвалась. В октябре Мэрилин появилась на премьере первой после «Зуда седьмого года» комедии Джорджа Аксельрода — фарса под названием «Не избалует ли успех охотницу до бриллиантов?» (который играли даже в то время, когда его автор писал сценарий к «Автобусной остановке»). Главная женская роль здесь досталась Джейн Мэнсфилд — цветущей и пышной платиновой блондинке, имидж которой напоминал образ самой Мэрилин. Фабула являлась забавной сатирой на американскую богиню кино Риту Мэрло, которая занималась учреждением собственной компании по производству фильмов. «Все вы сначала говорите, что хотите описать меня такой, какая я на самом деле, — обращается Рита к журналистам, — робкая и одинокая девушка. А потом вечно кончается одним и тем же. Что я не ношу белья... Что мой развод...» Пьеса эта с первой и до последней сцены была про Мэрилин Монро. Когда занавес поднимается, перед зрителями предстает Рита Мэрло. Она только-только развелась с легендарным спортсменом Бронком Брэнниганом, человеком, который скор на расправу, когда дело касается реализации его прав на Риту. На сцене компанию ей составляет массажист — Мэрилин тоже регулярно привлекала к работе в этом качестве своего хорошего друга, актера и мануального терапевта Ральфа Робертса, который массировал ее. По существу, вся пьеса содержит намеки на лиц и институты, которые сыграли важную роль в жизни Мэрилин: на Сиднея Сколски, на агентство «Уильям Моррис», Чарлза Фелдмена, МСА, Билли Уайлдера и Даррила Занука, — а прообразом молодого и неопытного журналиста, вступающего в альянс с Ритой, наверняка послужил свежеиспеченный продюсер Милтон Грин. Появляется в пьесе и некто Майкл Фримен, драматург — копия Артура Миллера, — который будто бы написал произведение под названием «Спрятаться тут негде» (его сюжет — сатирический пересказ «Вида с моста»). Мэрло (фамилия явно сбита из слов «Мэрилин» и «Монро») — это полнейший ноль, глупая девица с опилками вместо мозгов, скудно одетая и дома, и на работе, но с претензиями играть совершенно не подходящие для нее роли (например, Жанны д'Арк). Рита размышляет также насчет неореалистического сценария картины, которая бы основывалась на пьесе о психиатре и проститутке — в этом месте Аксельрод опасным образом приблизился к документальному жанру. Рита, таланты и умения которой ограничиваются сексом, каждую минуту забывает название журнала, с которым имеет дело, но ее глупость не препятствует счастливой концовке: драматург, живущий в Голливуде, и переведенный было туда журналист возвращаются в Нью-Йорк, отбрасывают все искусственное и при случае обретают свои души. Пьеса, которая с успехом выдержала четыреста сорок представлений, не показалась Мэрилин такой же забавной, как театральной публике. Несколько месяцев спустя, не вдаваясь ни в какие комментарии, она холодно сказала Аксельроду: «Видела вашу пьесу». Тот не спросил ее о впечатлениях. В конце года в Нью-Йорке была неожиданная вьюга с сильным снегопадом, а в кабинетах Милтона Грина и его адвокатов — безумная суматоха. Во-первых, Фрэнк Делани отказался от работы на Милтона и ММП, когда почувствовал необъяснимое отсутствие доверия со стороны Мэрилин. Обязанности Делани возложил на себя Ирвинг Стайн. Кроме того, Питер Леонарди, парикмахер, время от времени занимавшийся прической Мэрилин, лживо заявил, что Милтон обещал открыть ему собственный салон; он сделал по данному вопросу письменное заявление под присягой, а потом неумно пытался устроить внесудебное соглашение, довольствуясь взятием под залог нескольких шуб Мэрилин. Заметки, делавшиеся Ирвингом Стайном с 6 по 9 ноября, когда громкую распрю удалось предотвратить, отчетливо показывают, что все это дело — больше напоминающее фарс, нежели серьезное разбирательство, — было погашено не адвокатами, а психиатром Мэрилин, доктором Хохенберг. Стайн пишет о ней в своих заметках как о «психоаналитичке Мэрилин». Влияние доктора Хохенберг на решения, принимаемые Мэрилин по профессиональным вопросам, похоже, росло изо дня в день, причем совершенно неестественным образом: «Милтон звонил с целью сказать, что психоаналитичка запрещает Мэрилин идти на встречу с Питером [Леонарди]... и что Мэрилин не должна уступать просьбам всех, кто хочет ее увидеть». Трудно сказать, почему Грин или кто-нибудь иной должен был получать согласие доктора Хохенберг на какие бы то ни было вещи или знакомить ее с деталями профессиональных и юридических проблем; но так или иначе очевидно одно: и для Мэрилин, и для Мил-тона эта медичка стала практически незаменимым человеком, и оба они были не в состоянии действовать самостоятельно, а тем более противостоять своей все более сильной зависимости от барбитуратов. Позднее высказывалось мнение, что они оба нуждались в ином лечении, нежели то, которым воспользовалась доктор Маргарет Хохенберг. Однако, невзирая на проблемы с собственной психикой, руководители компании «Мэрилин Монро продакшнз» закончили 1955 год и начали 1956-й в хорошем настроении. После всех стычек, скандалов и проявлений ненависти между студией «Фокс» и ММП — которые, впрочем, обеспечили их юристам и агентам массу канцелярской работы с бумажками всех видов — контракт Мэрилин был готов к подписанию. Самые важные его клаузулы обеспечивали актрисе запоздалую премию за «Зуд седьмого года», а также сто тысяч долларов за ближайший кинофильм плюс еженедельных пятьсот долларов на прислугу и прочие расходы во время съемок. В течение следующих семи лет Мэрилин должна была выступить всего в четырех картинах «Фокса», причем она имела право утверждать в них сценарий, режиссера и оператора. Взамен за каждый фильм, сделанный для «Фокса», она могла сыграть в другой картине, снимаемой иной студией; Мэрилин имела также право записываться, выступать на радио и принимать участие в шести телевизионных программах в год; кроме того, она должна была пользоваться налоговой защитой, поскольку зарплату ей будет выплачивать ее собственная компания. Киностудия «Фокс» посредством регулярных ежемесячных чеков, выставляемых на фирму ММП, станет предоставлять Мэрилин годовое содержание в размере сто тысяч долларов брутто, а Милтон будет получать семьдесят пять тысяч. Год закончился также, как начался, — частным скромным приемом с шампанским, поданным в доме у Гринов к столу, когда 31 декабря часы пробили полночь. Чтобы сделать новый год совершенно счастливым, они приняли решение относительно первых двух фильмов, которые произведет их компания: Мэрилин должна была выступить в картине «Фокса», построенной на основе бродвейского шлягера Уильяма Инджа «Автобусная остановка», а также сыграть вместе с Лоренсом Оливье в киноверсии пьесы Теренса Реттигена «Спящий принц», которая должна была сниматься в Лондоне.

«Сейчас я начинаю себя понимать, — отметила примерно в то время Мэрилин. — Можно сказать, что теперь я смелее смотрю себе в глаза. Большую часть жизни я провела, убегая от самой себя, но в конечном итоге во мне смесь простоты и комплексов». Наступающий год принес с собой достаточно много драматических событий, чтобы все это проверить.

ГЛАВА 16 1956 год

«Мэрилин Монро доказала, что она — настоящая деловая женщина», — объявил 30 января 1956 года журнал «Тайм», детально описывая условия ее нового контракта со студией «Фокс» и излагая дело так, словно он означал легкую победу, одержанную актрисой, что называется, «в личном зачете». В публикации сообщалось также, что Мэрилин вскоре прибудет в Голливуд, дабы приступить к съемкам нового фильма «Автобусная остановка». Это действительно был для актрисы сезон интенсивного труда. 5 февраля Оливье, его агент Сесил Теннент и драматург Теренс Реттиген прибыли в Нью-Йорк, чтобы лично побеседовать с Мэрилин на предмет экранизации пьесы «Спящий принц», в которой Оливье в 1953 году играл вместе со своей женой Вивьен Ли в Лондоне. В 1954 году Хью Френч подсказал Мэрилин мысль, что роль американской хористки, которая влюбляется в распутника королевских кровей из Центральной Европы, — это роль-мечта, созданная словно специально для нее. Когда актриса начала выбирать для себя картины, то все время думала о пьесе Реттигена, видя в роли принца исключительно Оливье — и только его, сказала она, потому что они образуют собой просто невероятно подходящую друг другу пару актеров, а также потому, что выступление в дуэте с таким именитым мастером могло бы обеспечить ей в дальнейшем больший авторитет как актрисе. В то же время Оливье хотел стать в картине сопродюсером, режиссером и исполнителем главной мужской роли. Это был целый букет требований, но компания ММП — после лавины телеграмм, которыми стороны обменялись зимой этого года, — в конечном итоге уступила и согласилась с ними.

Во вторник, 7 февраля, Оливье, Теннент и Реттиген встретились с Мэрилин в ее жилище на Саттон-плэйс; актриса, как обычно, заставила себя ждать полтора часа. «Но, — вспоминал через четверть века Оливье, для которого, говоря в принципе, пунктуальность была вежливостью театральных королей, — когда она появилась, то через пару секунд уложила нас к своим ногам. Она была настолько чудесна, так остроумна, так невероятно забавна, а в целом оказалась намного более привлекательной, нежели любая другая актриса, какую я только мог вообразить себе на экране». Двумя днями позже в конференц-зале отеля «Плаза» в полдень была организована пресс-конференция, на которую прибыло свыше полутора сотен журналистов и фотографов. Интерес оказался таким, словно здесь планировалось объявить кандидатов на пост президента страны или результаты выборов папы римского, но на всем происходящем лежал какой-то налет сюрреализма, и вовсе не по причине преобладания подхода, что, мол, «все это только кино», как частенько говаривал Альфред Хичкок. Нет, за этим скрывалось что-то большее: данное событие должно было положить начало сотрудничеству между великим классиком английской театральной сцены и самым крупным американским (а в принципе, и мировым) символом секса — они и на самом деле составляли собой необычную пару. Наконец, в зал прибыли: серьезный, одетый в темный костюм Оливье, скромный, благовоспитанный Реттиген и Мэрилин — в черном бархатном платье с большим вырезом, запроектированном модельером Джоном Муром. Всего две бретельки, тоненькие и слабые, как отварные спагетти, отделяли актрису от шанса вызвать крупный скандал. Вопросы, как обычно, были нудноватыми:

— Сэр Лоренс, что вы думаете о мисс Монро как об актрисе?

— У нее огромный комедийный дар, и уже потому она исключительно хорошая актриса. Благодаря своей врожденной актерской хватке она в состоянии убедить зрителя, что нет на свете существа непристойнее ее, а после этого через секунду внушить ему, что она — очаровательная и невинная глупышка.

— Мэрилин, что ты чувствуешь при мысли о сотрудничестве с сэром Лоренсом?

— Он всегда был моим кумиром.

— Правда ли, что тебе хочется играть в «Братьях Карамазовых»? Думаешь, справишься? Гримаса раздражения пробежала по ее лицу.

— Я не хочу играть братьев. Собираюсь играть Грушеньку. Это девушка.

— Мэрилин, продиктуй мне, пожалуйста, имя «Грушенька» по буквам, — осмелился попросить кто-то.

— Поищи в книге, — процедила она в ответ. Журналисты снова перекинулись на Оливье, задав ему пару-тройку более прозаических вопросов: о Голливуде, о его заработках, о его перевесе над американскими звездами кино. Вот тогда-то все и случилось. Мэрилин, словно собираясь улыбнуться в объектив, перегнулась вперед, и одна из бретелек ее платья треснула. На секунду воцарилась мертвая тишина, после чего начало вспыхивать и стрелять такое количество блицев, что вполне можно было бы ослепить атакующую дивизию. Мэрилин улыбнулась, тихонько попросила английскую булавку и наклонилась, пока сзади ей пристегивали бретельку к лифу платья.

— Ребята, мне что, снять пиджак? — спросил мэтр. — Это кому-нибудь мешает? До момента окончания конференции бретелька платья оборвалась еще дважды. «Обрыв бретельки был заранее запланирован и тщательно подготовлен в процессе одевания», — вспоминал через тридцать пять лет в письме к автору костюмер-дизайнер Джон Мур. Ева Арнолд, которая в тот день фотографировала Мэрилин, подтверждает этот факт: «Пока мы спускались вниз, она сказала: — «Жди спокойно, увидишь, что будет». Результатом явился очередной мастерский ход Монро — а также ее снимок на первых страницах нескольких ежедневных нью-йоркских газет. Шумихи вокруг нее было всегда предостаточно.

В ту зиму делались также менее пикантные и не столь скандальные фотоснимки Мэрилин. Прибывший из Лондона Сесил Битон ходил за ней по квартире с фотоаппаратом, в то время как она резвилась, пищала от радости, прыгала по тахте, вкладывала в рот стебелек цветка и втягивала при этом воздух так, будто затягивалась сигаретой. Битон счел ее «естественной, одухотворенной и заразительно веселой». На протяжении первых двух месяцев нового, 1956 года Мэрилин знакомилась с зимними уголками и закоулками Нью-Йорка, прохаживаясь с Артуром Миллером по улочкам верхнего Бруклина. Они посещали старые дома писателей и художников, и Мэрилин с восхищением слушала детские воспоминания Артура. В этом периоде, как свидетельствует Сэм Шоу (который задокументировал на фотографиях странствия любовников по Нью-Йорку), «Бруклин стал для нее нирваной, волшебным местом, подлинным домом». Но нирвана — это фантазия, а волшебные места обычно сводятся к сказочным городкам вроде Диснейленда. Связь Монро — Миллер, которую она считала чем-то «дивным и неземным», не могла существовать в отрыве от суровой действительности; и с самого начала эта пара сталкивалась с огромными трудностями. Во-первых, Миллер вступил в трудный период своей писательской карьеры — причем это случилось как раз тогда, когда Мэрилин заново начала свою профессиональную жизнь свежими и потрясающими успехами: она сыграла в этом году две самые значительные свои роли. Ситуация здесь до странности напоминала ее прежний союз с Джо. Во-вторых, суперконсервативные политические группировки, действующие без всяких тормозов и подначиваемые некоторыми представителями прессы в союзе с правительственным патронажем, готовились к беспардонному наскоку на Миллера. «В газетах появляются разнообразные полицейские рассказы про Мэрилин и ее «красных друзей», — записал 6 января 1956 года Ирвинг Стайн в своих заметках, которые делались им для ММП. И действительно, имелось несколько писак правого толка, враждебно настроенных по отношению к людям покроя Миллера, который являлся приверженцем либерализма, и в 1954 году, когда драматург хотел поехать в Бельгию, чтобы участвовать в репетициях одной из своих пьес, ему отказали в заграничном паспорте. Публицист Луис Баденц часто нападал на Миллера, которому он навесил ярлык «скрытого коммуниста», а журналист Винсент К. Флоэрти выдумал нечто еще более глупое: «Молодежь обожает Мэрилин. Когда Мэрилин выйдет замуж за человека, который был связан с коммунизмом, подростки и юноши подумают, что коммунизм, в конце концов, не так уж и плох!» Но самые грязные оскорбления обрушил на писателя давний коллега Джо, Уолтер Уинчелл — ретивый собиратель информации и чуть ли не закадычный друг директора ФБР, Дж. Эдгара Гувера, которому он регулярно направлял дружеские записки, начинающиеся словами «Дорогой Джон». 12 февраля, вскоре после того, как Миллер и его жена объявили о своем предстоящем скором разводе, Уинчелл в радиопередаче, зарегистрированной ФБР как документ с датой и номером, довел до народа страны следующую информацию: «Самая популярная американская кинозвезда стала теперь любимицей левых интеллектуалов, причем некоторые из них считаются красными подручными Москвы». В это время Артур был одним из двух или трех наиболее известных американцев, которых подвергли всесторонним допросам (а вскоре и предъявили официальное обвинение) в правительственной подкомиссии, с маниакальной подозрительностью боровшейся со всем, что могло бы угрожать национальной безопасности: эти люди боялись государственного переворота, совершенного коммунистами, которыми руководит Москва. Агенты Гувера завели на Миллера дело еще во времена его учебы в университете, поскольку у того проявлялись либерально-социалистические интересы: он поддержал тогда идею отправить американские суда с помощью для сражающейся Испании1. Во время Второй мировой войны Миллера признали негодным к армейской службе по медицинским показаниям. (Что чиновникам ФБР показалось отсутствием патриотизма). Он был также членом Американской партии труда. Начиная с 1944 года фэбээровские филеры открыто следили за Миллером, и в 1947 году наиболее подозрительным им показалось участие драматурга в писательских семинарах, которые еженедельно организовывались дирекцией известного издательского дома «Саймон энд Шустер»; литераторы собирались там с целью противодействовать нападкам крайне правой пропаганды, распространяемой по каналам средств массовой информации. Профессиональные и творческие достижения Миллера не защитили его от слежки и надзора со стороны ФБР. Его первая пьеса, имевшая успех на Бродвее, «Все мои сыновья», рассказывает о производителе авиационных двигателей, который сознательно продает дефектные изделия американским Военно-Воздушным Силам; ФБР дало этому определение «партийная пропаганда». В 1948 году на страницах бюллетеня «Контракт», который безжалостно расправлялся с красными, Миллера открыто назвали коммунистом — после того как ФБР не понравилось, что он поддержал образование нового государства Израиль. Еще более абсурдное событие произошло в 1949 году, когда ФБР ни с того ни с сего вдруг выступило в роли театрального критика, осудив «Смерть коммивояжера» за «негативное представление жизни в Америке... и [за то, что пьеса] наносит удар по [национальным] ценностям». Однако больше всего беспокоила агентов Гувера поддержка, которую Миллер оказал семинару, организованному на тему Декларации прав человека: ведь на нем открытой критике подверглись «полицейские методы, применяемые некоторыми чиновниками из американской армии и ФБР». Когда разошлись слухи, что брак между Монро и Миллером наверняка будет заключен, Уинчелл пошел еще дальше и в другой передаче по национальному радио заявил: «[Миллера] ждут неприятности. Повестку с требованием явиться в действующую при Конгрессе США Комиссию по расследованию антиамериканской деятельности получит целое сообщество его близких знакомых, которые — так уж получается — являются также близкими знакомыми мисс Монро; все они в прошлом проявляли симпатии к коммунизму!» Поношение и очернение людей было повсеместной практикой, проявлением паранойи, охватившей Америку в пятидесятые годы и врывавшейся в дома простых людей вместе с регулярно накатывавшими волнами истерии, которая порождалась злобными вымыслами в стиле Уинчелла. После того как его очередная информация была принята и зафиксирована, ищейки ФБР немедля похватали свои темные очки да блокноты и начали сопоставлять даты разных поездок Мэрилин и ее друзей Гринов, которых тоже на протяжении некоторого времени относили к потенциальным подрывным элементам. Однако правительственные шпики смогли донести своему начальству лишь о том, что «мисс Монро после окончания съемок фильма «Автобусная остановка» вернется в Нью-Йорк перед планируемым путешествием в Англию, где она должна сниматься в фильме с Лоренсом Оливье». Подобные сведения эти люди вполне могли узнать от Хедды или Луэллы — или даже от других, столь же скрупулезных, хотя и резко отличающихся от них агентов: речь идет о дамах и господах из учреждения Артура П. Джейкобса, которые систематически поставляли всем заинтересованным лицам информацию о выездах и прибытиях Мэрилин, а также о ее профессиональных планах. Единственное важное открытие, о котором фэбээровцы ранее донесли Вашингтону, тоже оказалось ошибочным: ведь они полагали, что в Лос-Анджелесе Мэрилин остановится в отеле «Шато-Мармон», а на самом деле сложилось так, что там во время съемок «Автобусной остановки» она поселила Паулу (Чрасберг (и там же Мэрилин в апреле и мае тайно встречалась с Артуром во время уик-эндов). Однако ни один журналист или агент не зашел настолько далеко, чтобы отметить неблагоприятное значение совсем другого события: 12 марта Норма Джин (как она обычно подписывалась) официально с точки зрения закона превратилась в Мэрилин Монро. «Я актриса и считаю, что фамилия составляет для меня определенное препятствие, — заявила она при этом. — Уже много лет я пользуюсь именем и фамилией, которые сейчас хочу принять, — Мэрилин Монро, — и именно под этой фамилией я всем известна». Оставались еще три других важных дела, требовавших формальной реализации, и с ними быстро покончили. Во-первых, невзирая на первоначальное неудовольствие Милтона — проявленное Ирвингу Стайну, который вел переговоры (как всегда, когда речь шла о деле деликатного свойства), — Мэрилин отдала Милтону не пятьдесят один процент акций ММП, а на два процента меньше, оставив тем самым контроль над их совместной студией за собой. Если бы журналисты из «Тайма» знали об этом факте, он послужил бы им самым лучшим доказательством того, что Мэрилин Монро действительно «настоящая деловая женщина». Во-вторых, агенты Мэрилин в МСА (постоянно получавшие напоминания о данном деле от Лью Вассермена) подгоняли Грина и Стайна «выторговать как можно лучшее соглашение и найти первоклассного распространителя и прокатчика» тех кинофильмов, которые вскоре отснимет ММП. Вассермен предлагал для картины с участием Оливье кинофирму «Уорнер бразерс». «Держись того, что проверено, — предостерегал Вассермен Милтона, — иначе если замахнешься слишком высоко и потерпишь поражение, то погубишь «Монро продакшнз»». В свою очередь, Милтон в нескольких письмах и телефонных разговорах с Вассерменом посоветовал именно ему заняться распространением и прокатом. «Отличная идея, — парировал Вассермен, зловеще добавив: — Парочка человек уже крутится вокруг этого дела. Будь осторожен. ММП умеет делать себе рекламу, а мы [то есть Грин, Монро и Вассермен] скажем в студии, что именно надо делать». Скорее всего, крутились вокруг этого дела другие администраторы студии, предлагающие тут и там договоры, не утвержденные Вассерменом; а ведь его профессиональное и политическое влияние в тот период (не говоря уже о последующих десятилетиях) просто невозможно было переоценить. Третье дело касается изъявления последней воли Мэрилин; она составила соответствующий документ 18 февраля, и он многое говорит о том, что она чувствовала в начале 1956 года. Располагая имуществом стоимостью в двести тысяч долларов (довольно-таки произвольная сумма, опирающаяся в большой мере на уверенность в будущих доходах), она сделала следующие распоряжения: двадцать тысяч долларов — для доктора Маргарет Герц Хохенберг; двадцать пять тысяч долларов — для Лии Паулы Страс-бергов; десять тысяч долларов — жене Михаила Чехова; сто тысяч долларов — Артуру Миллеру, «которые должны быть ему выплачены, хотя лучше всего постараться заранее удержать отсюда налоги»; сумма, достаточная для покрытия расходов на пребывание Глэдис Бейкер Эли в санатории до конца жизни (но полная квота на эти цели не может превосходить двухсот пятидесяти тысяч долларов); десять тысяч долларов — Актерской студии; наконец, десять тысяч долларов — на учебу Патрисии Ростен, дочери Нормана и Хедды. Когда Мэрилин поставила подпись под этим своим завещанием, Ирвинг спросил у нее, думала ли она над тем, какая эпитафия должна быть выбита на ее надгробье. «Мэрилин Монро, блондинка, — сказала актриса, рисуя в воздухе одетым в перчатку пальцем свои пышные формы, и добавила со смехом: — 37—23—362». Непосредственно перед отъездом в Голливуд на съемки «Автобусной остановки» Мэрилин собралась с духом и начала подготовку к выступлению вместе с Морин Стэплтон в отрывке из пьесы Юджина О'Нила «Анна Кристи» — самой первой сцене, действие которой разыгрывается в баре. «С ее стороны это был воистину смелый ход, — говорила через много лет Стэплтон. — Ей бы выбрать для себя какую-либо малоизвестную роль, чтобы выступление можно было оценивать исключительно по существу. Но играть в «Анне Кристи» заглавную роль, в которой выступали самые блистательные актрисы — вплоть до Гарбо включительно! Ведь это означало, что каждый более или менее опытный театральный зритель приходил посмотреть спектакль, уже имея неплохое представление о том, как должна быть выстроена роль».

страницы

01 - 02 - 03 - 04 - 05 - 06 - 07 - 08 - 09 - 10 - 11 - 12 - 13 - 14 - 15 - 16 - 17 - 18 - 19 - 20 - 21 - 22 - 23 - 24 - 25 - 26 - 27 - 28 - 29 - 30 -
31 - 32 - 33 - 34 - 35 - 36 - 37 - 38 - 39 - 40 - 41 - 42 - 43 - 44 - 45 - 46 - 47 - 48 - 49 - 50 - 51 - 52 - 53 - 54 - 55 - 56 - 57 - 58 - 59 - 60 -
61 - 62 - 63 - 64 - 65 - 66 - 67 - 68 - 69 - 70 - 71 - 72 - 73 - 74 - 75 - 76 - 77 - 78 - 79 - 80 - 81 - 82 - 83 - 84 - 85 - 86 - 87 - 88 - 89 - 90 -
91 - 92 - 93 - 94 - 95 - 96 - 97 - 98 - 99 - 100 -