| главная | ссылки | контакты | гостевая | ENGLISH | FRANÇAIS


Мэрилин Монро / Marilyn Monroe
содержание

В ту пору голливудские кинокомпании под давлением нескольких волонтеров-доброхотов из Общества гражданской самозащиты — вроде пресловутого Джозефа Брина и его близких соратников — были вынуждены подчиниться Кодексу кинопроизводства. Скажем, сегодня члены Общества гражданской самозащиты с успехом занимались организованной преступностью, а назавтра они же рассматривали под микроскопом сценарии и уже готовые, смонтированные киноленты, устраняя оттуда любые словесные или визуальные намеки на то, чем люди занимаются в спальне или в ванной комнате. Даже длительность экранного поцелуя была строго лимитирована, а супружеские пары никогда не делили ложе (что касается несупружеских пар, то таковые, разумеется, просто не существовали). Другими словами, это был период лицемерия и опасных репрессий, проводившихся в основном такими общественными группами, как Легион благонравия, уже само название которого явно указывало на то, что он привержен фарисейским принципам общественной морали, свойственным викторианской эпохе. Все эти группы охранителей общества, действующие с благословения епископата американской католической церкви, палец о палец не ударили для того, чтобы способствовать развитию духа толерантности (и еще меньше — чтобы понять учение или сущность христианства); что же касается их противников, то в соответствии с клеветническими измышлениями Легиона, все они сплошь были лишенными всяких принципов либертинами. Пока эта формация не была сметена более толерантными веяниями, явственные дуновения которых почувствовались в католической церк-ии десятилетие спустя, живущие в целибате церковники имели возможность осуждать кинокартину даже за то, что в ней прозвучало слово «девственница» («Луна голубая»); тем самым они очутились в довольно-таки странной ситуации, запретив другим использовать слово, которое сами почитали в своих ежедневных молитвах. Однако по причине столь суровой критики указанная лента — острая сатирическая комедия для взрослых — подверглась едва ли не бойкоту: ведь когда Легион чихал, в Голливуде наблюдалась сильная простуда. В американской действительности пятидесятых годов было полным-полно такого рода поразительной культурной шизофрении (чтобы не сказать ханжества в сфере морали). В марте сотрудники кинокомпании «Фокс» впали в настоящую панику: чуть ли не ежеминутно там раздавались телефонные звонки от полномочных представителей продюсеров в Нью-Йорке и Калифорнии. Мэрилин вызвали в дирекцию, ей показали «Золотые мечты» и спросили, верны ли слухи. Без колебания или смущения она тут же ответила утвердительно, «хотя на самом деле я считала, что Том [Келли] уловил и запечатлел меня отнюдь не самым лучшим образом», — вот так звучал ее дополнительный комментарий к событию.

После смерти Мэрилин самые разные люди приписывали себе решение этого неожиданно возникшего вопроса, но на самом деле Мэрилин лично продумала победоносную стратегию, благодаря которой актрисе удалось избежать грозной опасности, а ее имидж остался незапятнанным — более того, после всего случившегося она стала котироваться еще выше прежнего. На следующую неделю у артистки было запланировано интервью, которое должна была брать Алин Мосби, корреспондентка агентства Юнайтед Пресс. Мэрилин добросовестно отвечала на все вопросы и позировала для фотографий. Потом она попросила Мосби остаться с нею наедине и, понизив голос до конспиративного шепота, сказала: «Алин, дорогая моя, я столкнулась с одной проблемой и не знаю, что делать. — При этих словах Мэрилин вытащила гигиеническую салфетку и приложила ее к глазам, которые уже поблескивали от набегавших слез. — Пару лет назад, когда у меня совершенно не было денег ни на еду, ни на жилье, один знакомый фотограф предложил мне попозировать раздетой для снимков, которые должны были появиться в художественном календаре. В ателье сидела его жена, они оба вели себя самым милым образом, и я заработала пятьдесят долларов, в которых отчаянно нуждалась. Неужто я и вправду сделала нечто страшное? Мне и в голову не приходило, что меня могут распознать, а сейчас идут разговоры, что из-за этого, мол, рухнет моя карьера. Я нуждаюсь в твоем совете. Тут добиваются от меня опровержения того, что на снимке представлена я, но я не умею врать. Что же мне делать?» 3 марта 1952 года весь этот рассказ появился в газете «Лос-Анджелес геральд экземайнер» со следующей шапкой, принадлежащей перу Алин Мосби: «Мэрилин Монро признается, что раздетая блондинка из календаря — это она». Тем самым Мэрилин упредила голоса осуждения, доверившись, как и ее героиня, малышка Нелл, милосердию прессы и общественного мнения. В течение нескольких дней указанную историю размножили и прокомментировали все информационные агентства, журналы и газеты в стране, а затем и в Европе. Так вот Мэрилин трансформировала свою личную и профессиональную катастрофу в победу, добившись одним этим мудрым ходом беспрецедентного доступа к прессе и надолго обеспечив себе и киностудии «Фокс» великолепную рекламу, которую ни студия, ни тем более она сама никогда не смогли бы купить. Сперва сотворив из своего тяжкого детства трогательную и вполне правдоподобную маленькую драму (перед которой никто был не в силах устоять), она и сейчас отыскала превосходный и свидетельствующий о ее искренности и очевидной чистоте намерений способ публично признаться в том, что она действительно позировала в обнаженном виде. Рекламируя свое тело и сексапильность, она одновременно выставила себя девушкой столь же невинной, как какой-нибудь ангелочек с картины времен Ренессанса. На протяжении многих недель Мэрилин покорно встречалась с прессой — эдакая оборванка, живьем вынутая из романа Диккенса, и притом само воплощение невинности, чье тело мог бы осмелиться приоткрыть только гнусный извращенец. Она молила о том, чтобы к грехам ее прошлого отнеслись с пониманием, — а вовсе не просила (и это следует подчеркнуть) о прощении. Актриса представляла себя в качестве честной и работящей девушки, которая выросла в трудных условиях и познала в жизни много горечи — люди наверняка не могли не отнестись к этому с сочувствием. Если бы Армия спасения имела своих представителей в прессе, то все рав-но им бы наверняка не удалось придумать лучшую рекламную кампанию с целью добиться поддержки для уличных бродяг и падших женщин. Она не стыдится — с нажимом повторяла Мэрилин. Актриса признавалась: Это действительно я в том календаре. Я не хочу оставаться известной только узкому кругу, мне хочется существовать для многих людей, подобных мне самой. Хочется, чтобы мужчина пришел домой после тяжело отработанного долгого дня, посмотрел на эту фотографию — и ему захотелось бы воскликнуть: «Вот это да!» Мэрилин действительно сделала из себя «важнейшую новость дня», как сказал журналист Джо Хайамс. На обложке апрельского номера журнала «Лайф» отливал глянцем сделанный Филиппом Холсменом снимок Мэрилин. Актриса одета в белое, открывающее плечи платье, веки у нее полуопущены, а губы приоткрыты. Как обычно, она позировала возбужденной, едва ли не дрожа от характерного для нее сочетания невинного удивления и сексуальной готовности. Атмосферу интимности усугубляло место расположения Мэрилин, которую фотограф втиснул в угол между шкафом и дверями. Холсмен, ранее уже снимавший Мэрилин для того же журнала «Лайф» в составе группы других молодых актрис, питавших большие и честолюбивые притязания, констатировал, что сейчас она вовсе не столь робка, как тогда, а интерьер ее жилища полон спортивным инвентарем для упражнений, многочисленными фотоснимками и серьезными книгами (Бернард Шоу, Джон Стейнбек, Генрик Ибсен, Оскар Уайльд, Эмиль Золя и русские писатели) и трактатами об искусстве (альбомы с произведениями ФрансискоТойи, Сандро Боттичелли и Леонардо да Винчи). Когда он фотографировал артистку, то заметил, что каждое ее движение и жест представляли собой сочетание сознательного и подсознательного обращения к людям — это присутствовало «в том, как она смеялась, в том, как она стояла в уголке и флиртовала с фотокамерой, и прежде всего в том, как она двигалась». «Мэрилин Монро: объект голливудских сплетен» — так объявлялось журналом на обложке. Внутри номера был помещен небольшой отпечаток пресловутого снимка из календаря, а рядом — сделанная у нее в доме фотография, где Мэрилин (полностью одетая) мечтательно и с наслаждением слушает классическую музыку: тем самым наиболее традиционный журнал в Америке одобрил и принял Мэрилин Монро. В сопутствующей статье читателя информировали, что каждую неделю она получает от своих «болельщиков» пять тысяч писем, добавляя, что «Мэрилин наивна, и ей недостает плутоватости, но хватает ловкости для того, чтобы знать, как сделать карьеру в безжалостном мире кинематографической магии». После описания ее детства — с соответствующими декоративными финтифлюшками — статья завершалась предсказанием, что «весь Голливуд окажется у ее ног... и в числе будущих фильмов Мэрилин, скорее всего, найдется место для биографического повествования о Джин Харлоу». Это, кстати, было как раз то, что она и Сидней поведали «Лайфу» о своих «производственных планах». Потом на протяжении целого года ее именовали «наследницей Харлоу», не ведая, что эта формулировка была потихоньку пущена в обращение самой Мэрилин и незаменимым Сиднеем Сколски. С этого момента содержание каждого интервью, которое она давала, и каждой истории, которую она рассказывала, было тщательно продумано — не для того, чтобы обманывать, а для того, чтобы ускорить собственную карьеру и опровергнуть голливудских ханжей и лицемеров, уличив их во лжи. Что же касается парочки выдуманных деталей (скажем, она не была ни голодной, ни бездомной, когда позировала Тому Келли), то Мэрилин всегда считала их делом второстепенным. В это время Мэрилин стала все чаще встречаться с Сиднеем Сколски, который уговорил ее, чтобы на волне восхищения, прощения и сочувствия она еще более приукрасила легенду о своей жизни, и помог ей сделать это на практике. «Если в биографии кинозвезды что-то не так, — сказал продюсер Дэвид Браун, — то можно все это изменить с помощью студийного отдела рекламы или оборотистого советчика-консультанта актрисы. Звездам меняли фамилии, возраст, место рождения, организовывали новых родителей — словом, можно было сделать все, что способствовало созданию мифа». Одна из самых старых занимательных историй, сочиненных о раннем детстве Нормы Джин, — это некий неправдоподобный рассказ про безумную женщину (в разных версиях ее иногда называют матерью девочки, чаще — бабушкой, время от времени — соседкой), которая, когда Норме Джин был годик, пыталась задушить ее подушкой, и пришлось применить силу, чтобы оттащить ее от малышки. Импульсом к тому, чтобы придумать столь гротескное происшествие, послужил, возможно, последний в том году фильм Мэрилин «Можно входить без стука» (который еще не успел выйти на экраны), поскольку там в кульминационном моменте Нелл связывает маленькую девчушку, за которой приглядывает, и затыкает ей рот кляпом, едва не удушив ребенка. Стирая грань между своим подлинным и кинематографическим «я», артистка притворялась, что сама является девочкой из кинокартины, павшей жертвой злонамеренного нападения. Мэрилин выпуталась из трудной задачи оправдания и обоснования некоторых сомнительных эпизодов своей жизни, сделав это путем драматизации прошлого. «Мое детство напоминает кинофильм, который можно будет увидеть на экране еще в этом году, — сказала она. — Но я пережила это и выжила». И точно так же, как актриса очистилась от обвинений о соучастии в деле удовлетворения чьих-то грязных страстишек, заявив, что фотографировалась нагишом, потому что была голодна и у нее не было где жить, теперь она коллекционировала и распространяла всякие измышления на тему своего детства (к примеру, про четырнадцать приемных семей). Потерянная маленькая девочка, которая, в принципе, была неотъемлемой частью ее подлинной натуры, становилась едва ли не единственным жизнеспособным элементом, благодаря которому Мэрилин возбуждала симпатии у окружающего мира. Как Мэрилин и предвидела в беседе с Наташей, Джо был страшно недоволен появлением ее актов в календаре, который тогда печатался уже по всему свету. Впрочем, он, похоже, в ту пору не разговаривал с ней на указанную тему, поскольку в конце марта и в начале апреля (когда Джо усиленно готовился к комментированию выступлений нью-йоркских «Янки» в предстоящем сезоне) его контакты с ней были не особенно частыми. Однако он прервал затянувшееся молчание, чтобы оказать своей подруге поддержку в момент, когда сенсациями становились очередные открытия, касающиеся прошлого актрисы. Журналисты разузнали, что, в противоположность прежним заявлениям Мэрилин на тему ее сиротского детства, мать артистки была жива — более того, она чувствовала себя настолько хорошо, что ее выписали из штатной больницы в Эгнью и ныне Глэдис временно работала санитаркой в частной психиатрической клинике «Хоумстед-лодж», расположенной на бульваре Колорадо в Игл-Роке — районе Лос-Анджелеса неподалеку от Пасадены. Поскольку со времен, когда Глэдис вела нормальную жизнь, миновали долгие годы, то сейчас она вела себя довольно странно (особенно в окружении психически больных пациентов). Этот факт всплыл на поверхность в связи со смертью мужчины по фамилии Джон Стюарт Эли, женой которого с недавнего времени была Глэдис. Мистер Эли, электрик, проживавший в западном округе Лос-Анджелеса, умер 23 апреля 1952 года от инфаркта в возрасте шестидесяти двух лет. Примерно тогда же Глэдис написала дочери короткое письмецо, обратившись к ней по ее новому имени:

Дорогая Мэрилин Любимая моя деточка, напиши мне, пожалуйста. Меня здесь все нервирует, и я хотела бы побыстрее выбраться отсюда. Мне бы хотелось, чтобы мое дитя относилось ко мне с любовью, а не с ненавистью. Целую тебя. Мама Это письмо, которое Мэрилин хранила до своих последних дней1, угодило ей в самое сердце. Она не проявляла к Глэдис неприязни, а просто не хотела ее навещать, невзирая на просьбы, передававшиеся через Инез Мел-сон; все выглядело так, словно она уже никогда и никоим образом не вступит с Глэдис в контакт. Такое поведение указывает на очередной парадокс в ее сложной натуре. Мэрилин помогала матери, но издали — выписывала чеки, организовывала уход и в конечном итоге удовлетворяла ее потребности через поверенный фонд. Но в 1952 году Мэрилин подошла к такому моменту в жизни, когда весь свой талант и энергию она посвящала созданию и поддержанию своего нового имиджа, и в соответствии с этим хотела вести себя в точности так, как эта творимая ею другая женщина — более того, она хотела стать ею. Глэдис же была воспоминанием из несчастного прошлого актрисы, персонажем семейной истории, изобиловавшей, как ей когда-то сказала Грейс Мак-Ки Годдард, туманными и опасными болезнями, которые вполне могли оказаться наследственными. Для нее гораздо лучше было стать новой личностью с новой самоидентификацией — быть может, новой Джин Харлоу или просто Мэрилин Монро. «Я знала, что на самом деле нас ничто не связывало, — защищала она через несколько лет свое отношение к матери, — и знала, что в состоянии сделать для нее очень немногое. Мы были чужды друг другу. Наше совместное проживание в Лос-Анджелесе складывалось очень трудно, и даже она отдавала себе отчет в том, что ни одна из нас по сути не знает другую». Одну из немногочисленных дискуссий о своей матери Мэрилин закончила следующим утверждением: «Мне хочется просто позабыть обо всех тех несчастьях и страданиях, с которыми ей довелось столкнуться в ее жизни, а мне — в моей. Я пока не могу забыть об этом, но хочу попробовать. Когда я становлюсь Мэрилин Монро и не думаю про Норму Джин, мне это иногда удается». В последующие годы многие духовные страдания Мэрилин Монро станут результатом того, что она была не в состоянии забыть то, что произошло, и часто из-за этого во время психотерапевтических сеансов было невозможно заниматься непосредственно ее чувством вины и последствиями указанного состояния. После раскрытия того факта, что Глэдис жива, студии «Фокс» во второй раз за год пришлось выдумывать какую-то историю, дабы противостоять прессе и общественному мнению. Руководство снова вызвало Мэрилин на ковер, и она снова нашла способ предотвратить волну возмущения собственной ложью и обратить всю ситуацию в свою пользу. Киножурналиста Эрскина Джонсона попросили провести интервью, на которое он будет располагать эксклюзивными, то есть исключительными, правами. «Без моего ведома, как несмышленого дитяти, — сказала Мэрилин, пользуясь старосветскими оборотами и лексикой (ее высказывание написал Сидней Сколски), — моя матушка по инвалидности провела много лет в штатной больнице. Я тем временем воспитывалась в нескольких приемных семьях, указанных мне куратором округа Лос-Анджелес, и более года пребывала в городском сиротском приюте Лос-Анджелеса. Я не знала матери как следует, но после того, как стала взрослой и получила возможность помогать ей, поддерживаю с ней контакт. Я помогаю ей в настоящее время и хочу помогать также и в дальнейшем, если у нее будет на то нужда».

В письме к издателю журнала «Редбук», отправленном в июле, Мэрилин добавила к изложенному следующее: Эту историю я рассказала так, как услышала ее в бытность ребенком, и с того момента, когда узнала о существовании матери, я пыталась уважать ее жажду сохранения анонимности... Мы никогда не знали друг друга сколь-нибудь близко, и нас никогда не связывали нормальные отношения матери и дочери. Если я совершила ошибку, утаивая эти факты, то прошу принять мои самые глубокие извинения; прошу также поверить, что единственным мотивом моего поведения явилось уважение к женщине, которой я чувствую себя глубоко обязанной. Неясно, что она понимала под жаждой сохранения анонимности. Если говорить об отношении Мэрилин к Глэдис, то не вызывает сомнения, что своим поведением актриса производила впечатление человека бесчувственного и толстокожего. Ощущая уколы прошлого, она пыталась скрыть его. Более принципиальным вопросом было сохранение в тайне ее внебрачного происхождения. «Отец Мэрилин погиб в результате автомобильной аварии, — написал Джонсон, — вследствие чего у ее матери случился нервный срыв». Ничего сверх этого не интересовало шефов киностудии, довольных тем, что в конечном итоге удалось установить, кто же мать Мэрилин, поскольку в тот год объявилось сразу несколько женщин, каждая из которых утверждала, что Мэрилин — это ее дочь. Хотя в очередном фильме, появившемся на экранах в 1953 году, Мэрилин присутствовала в кадре совсем недолго, студия «Фокс» уже объявляла ее в титрах как звезду. Картина под названием «О'Генри: полный комплект» начинается с сюжета по рассказу этого писателя «Фараон и хорал», в котором забавный и симпатичный бродяга (его роль исполняет знаменитый Чарлз Лоутон), желая обеспечить себе на зиму теплый кров и какую-никакую пищу, безуспешно добивается, чтобы его арестовали. Зная, что за ним наблюдает полисмен («фараон»), патрулирующий улицу, он предпринимает последнюю попытку — подкалывается к Мэрилин, элегантно, скромно и мило одетой проститутке, чтобы предложить ей переспать. Сначала бродяжка шепчет девице, что не может ни заплатить ей, ни проставить выпивку, поскольку у него нет ни цента, а потом, тронутый ее красотой и наивностью, отдает девушке единственную имеющуюся у него вещь — свой зонтик. «Очаровательной и незабываемой юной даме», — произносит бедняк, роняя при этом прохудившийся котелок. Когда после этого он поспешно удаляется, Мэрилин провожает его долгим печальным взглядом. Приближается полисмен: «Что здесь творится? Что происходит?» «Он назвал меня дамой!» — говорит приятно удивленная девица, а когда улица темнеет, она начинает плакать — скорее над собой, нежели над ним. Эта сцена оказалась одним из наиболее трогательных эпизодов в кинематографической карьере Мэрилин — блистательным и тонко сыгранным портретом.

страницы

01 - 02 - 03 - 04 - 05 - 06 - 07 - 08 - 09 - 10 - 11 - 12 - 13 - 14 - 15 - 16 - 17 - 18 - 19 - 20 - 21 - 22 - 23 - 24 - 25 - 26 - 27 - 28 - 29 - 30 -
31 - 32 - 33 - 34 - 35 - 36 - 37 - 38 - 39 - 40 - 41 - 42 - 43 - 44 - 45 - 46 - 47 - 48 - 49 - 50 - 51 - 52 - 53 - 54 - 55 - 56 - 57 - 58 - 59 - 60 -
61 - 62 - 63 - 64 - 65 - 66 - 67 - 68 - 69 - 70 - 71 - 72 - 73 - 74 - 75 - 76 - 77 - 78 - 79 - 80 - 81 - 82 - 83 - 84 - 85 - 86 - 87 - 88 - 89 - 90 -
91 - 92 - 93 - 94 - 95 - 96 - 97 - 98 - 99 - 100 -