| главная | ссылки | контакты | гостевая | ENGLISH | FRANÇAIS


Мэрилин Монро / Marilyn Monroe
содержание

Взаимоотношения актрисы с агентами, режиссерами и продюсерами складывались подобно тому, как это было со знакомыми типа Агнесс Фланеген: дабы завоевать симпатию всякого человека, в котором она была заинтересована, Мэрилин полагала необходимым дать ему кусочек самой себя — впрочем, не только каждому отдельному лицу, но и миллионам поклонников. Эта привычка часто влекла за собой неприятные последствия, и в результате получилось так, что в возрасте двадцати трех лет она уже не верила ни в чувства других, ни в собственные возможности испытывать подлинные чувства. Это довело ее до эмоциональной изоляции, поскольку, обладая высокими и честолюбивыми профессиональными устремлениями, она сомневалась в собственном умении добиться для себя признания в качестве независимой женщины. Интенсивность желаний и стремлений Мэрилин вступала тут в конфликт с ее глубинными эмоциональными и духовными потребностями. Она была личностью с богатой внутренней жизнью, но желание во что бы то ни стало добиться признания приводило к тому, что она искала его вовне; под этим углом зрения Мэрилин Монро может, пожалуй, действительно считаться самой лучшей актрисой кино. Знакомство Мэрилин с Шенком было весьма ценным, и Джонни решил как можно лучше использовать его в интересах молодой актрисы. В начале апреля он захватил ее с собой на встречу с известным писателем и режиссером Джозефом Л. Манкиевичем, который только что получил «Оскара» за сценарий к комедии «Письмо к трем женам» и сейчас готовил для Занука новую картину. Этот фильм, получивший пока рабочее название «Самая лучшая роль», представлял собой пикантный, мудрый и проницательный рассказ о популярной сорокалетней театральной актрисе и ее молодой сопернице. Сценарий, в котором шла речь о вечных, но не перестающих удивлять завистливых чувствах, опасениях и амбициозных наклонностях, характерных для театрально-актерской среды, был насквозь пронизан язвительным юмором, а все персонажи обрисовывались броско и живописно. Когда весной того же года лента вошла в стадию производства, она получила название «Все о Еве». В ней имелась небольшая, но важная и значимая роль, которая была словно специально предназначена для Мэрилин и идеально подходила ей, — Джонни, едва прочитав сценарий, сразу же сообразил это, и с ним немедля согласился Манкиевич. Речь шла о роли мисс Кэзуэлл, аппетитной начинающей актрисы, которая полна энтузиазма и желания поработать; хотя эта девица, пожалуй, и не проявляет исключительного таланта, но зато ради карьеры готова и умеет вкрасться в доверие к самым разным немолодым мужчинам (например, к критикам и продюсерам). Являясь более рафинированной и утонченной версией Анжелы из «Асфальтовых джунглей», мисс Кэзуэлл характеризует себя как «выпускницу школы драматического искусства Копакабаны». Вообще-то по сценарию она должна была ненадолго появиться всего в двух сценах, но поскольку своей личностью внесла большой созидательный вклад в характер Евы, то заняла в фильме едва ли не основополагающее и принципиально важное место. Манкиевич просматривал и других актрис, но знал, что Мэрилин «прекрасно поработала для Джона Хьюстона [и в ней есть] нечто такое, от чего у человека перехватывает дыхание в груди, а еще какая-то сладострастная невинность, необходимая для этой роли». С его согласия и при сильной поддержке и проталкивании со стороны Хайда Мэрилин была ангажирована на одну неделю, и ей предложили за это пятьсот долларов. Она снова очутилась в «Фоксе», хотя всего только на короткое время. Съемки двух сцен, в которых участвовала Мэрилин, заняли вовсе не неделю, а свыше месяца. Сначала в качестве съемочной площадки был выбран холл театра «Каррен» в Сан-Франциско, но из-за шума, явственно доносившегося с улицы, пришлось в диалогах между нею, Джорджем Сендерсом и Бетт Дейвис отдельно записать звук; потом имела место сложная сцена, разыгрывающаяся на светском приеме, которая снова снималась в павильоне. Манкиевич потом вспоминал, что Мэрилин появилась на съемочной площадке с томиком «Писем к молодому поэту» Рильке, но припомнил и то, что ему пришлось объяснять актрисе, кем был этот немецкий поэт3 и какое место он занимает в литературе. А что, кто-либо порекомендовал ей эту книгу? Нет, ответила Мэрилин, я вообще прочитала настолько мало, что чувствую смущение и испуг, видя, сколько мне еще надо проработать. «Периодически я отправляюсь в «Пиквик» [книжный магазин, в то время располагавшийся в Беверли-Хилс] и просто гляжу, что гам есть. Листаю себе разные книги и, если прочту где-то фразу-другую, которая меня заинтересует, покупаю. Вот так я вчера вечером купила экземпляр Рильке». А потом она едва ли не с детским ощущением вины спросила: «А разве это плохо?» Он же ответил, что вовсе нет и что это вообще один из самых лучших способов подбирать книги для прочтения. У Манкиевича сложилось впечатление, будто Мэрилин «не была приучена слышать от кого-либо, что она поступила или сделала какую-то вещь хорошо». На следующий день Мэрилин переслала ему еще один экземпляр этого сочинения — в подарок. Джордж Сендерс, с которым Мэрилин часто разговаривала на разные темы, согласился, что она была очень пытливой и любознательной и очень неуверенной — а также послушной, пунктуальной и спокойной. Мэрилин хотела, чтобы люди ее любили, и беседа с ней могла неожиданно обрести глубину. Она проявляла интерес к интеллектуальной тематике, что было, выражаясь как можно помягче, довольно-таки хлопотно. В ее присутствии трудно было сконцентрироваться. У Сендерса сразу сложилось впечатление, что Мэрилин завоюет огромный успех, поскольку «просто бросалось в глаза, что ей суждено стать звездой» (совершенно так же, как это казалось Еве из киноленты). Однако он признавал, что ей очень не хватало светского лоска, хороших манер и благовоспитанности, считавшихся необходимой принадлежностью всякой молодой актрисы. Манкиевич вспоминает, что в тот момент Мэрилин показалась ему самым одиноким существом, с каким ему доводилось сталкиваться в жизни. В Сан-Франциско актеры и члены съемочной группы наперебой приглашали ее пойти с ними перекусить или чего-нибудь выпить, и она была этим довольна, но [по словам Манкиевича] «почему-то никогда не поняла или не приняла для себя всеобщего молчаливого согласия насчет того, что она является одной из нас. Она оставалась сама по себе, хотя у нее и не был характер отшельницы или нелюдимки. Просто она была совершенно одна». Поведение Мэрилин в картине «Все о Еве» в точности соответствовало требованиям сценария. В белом платье с открытыми плечами, элегантно причесанная, она двигалась и разговаривала как-то особенно соблазнительно и маняще—с некой чрезмерной скромностью. Однако в деловом плане эта роль дала ей немного, не считая того, что она в очередной раз показала себя в качестве аппетитной добавки; кроме всего прочего, роль мисс Кэзуэлл была слишком короткой и слишком похожей на Анжелу из «Асфальтовых джунглей», чтобы критики могли заметить Мэрилин. Надежды Джонни на то, что Занук даст себя убедить в необходимости подписать с Мэрилин настоящий долгосрочный контракт, пока что сорвались, поскольку этот продюсер по-прежнему не замечал в ней ничего сверхъестественного. Невзирая на неодобрение со стороны коллег из агентства «Уильям Моррис», Джонни не переставал действовать так, словно Мэрилин являлась его единственной клиенткой. Он сунул ее в телевизионную презентацию масла для автомобильных двигателей («Залей-ка «Ройял Тритон» в маленький животик «Синтии», — мурлычет Мэрилин служащему автозаправочной станции). Ему удалось также уговорить журналиста Фреда Дадли описать Мэрилин в статье под названием «Как рождаются звезды», помещенной в сентябрьском номере журнала «Фото-плей». У Мэрилин, по словам Дадли, «был тихий, неуверенный голос и прозрачные глаза. Она была дикой и пугливой, словно серна. Если мимо кто-то проходил чуть быстрее обычного, она пряталась за забором». Хотя Мэрилин всегда побаивалась интервью и без особой охоты принимала участие в пресс-конференциях, она отдавала себе отчет, что и то и другое является необходимым. Однако актриса так никогда и не привыкла к указанным мероприятиям и, если только это оказывалось возможным, всячески избегала журналистских расспросов; присущая ей робость, а также периодические рецидивы заикания отбили у нее охоту к импровизированным высказываниям, в том числе даже на сугубо частных приемах. В ту осень — «поскольку я хотела развить свой ум и научиться совместно действовать в составе команды» — Мэрилин записалась на не дающие никаких прав или удостоверений вечерние курсы мировой литературы в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса. Явившись туда без макияжа и в синих джинсах, которые были куплены в магазине, занимавшемся снабжением армии и военно-морского флота, Мэрилин выглядела скорее как продавщица, нежели честолюбивая молодая актриса. Коллеги по этим курсам позднее не могли вспомнить о ней ничего особенного, за исключением тех самых джинсов, которые в 1950 году не так уж часто встречались в качестве женского облачения. Однако преподавательница по фамилии Клэр Сэй запомнила, что эту слушательницу характеризовали старательность и скромность. Да и сама Мэрилин была довольна курсами и на протяжении десяти недель каждый вторник добросовестно посещала занятия. Ей удалось сэкономить и отложить немного денег, поскольку она приняла приглашение Наташи (получавшей сейчас скромное вознаграждение от своих частных учеников) поселиться вместе с той в тщательно ухоженной небольшой Наташиной квартире с одной спальней, которая размешалась в приятно выглядевшей двухквартирной вилле на Харпер-авеню, в паре шагов к северу от района Фаунтин в западной части Голливуда. Там Мэрилин спала на тахте в гостиной, помогала ухаживать за дочерью Наташи Барбарой, читала книги, изучала разные жанры искусства и, по правде говоря, вносила изрядный беспорядок в аккуратную обитель Наташи. Кроме того, она притащила туда с собой маленькую собачку по кличке Джозефина, названную так в честь Шенка, от которого Мэрилин и получила ее в июне в качестве подарка по случаю своего двадцатичетырехлетия, — и на это миниатюрное создание Мэрилин не жалела (так, по крайней мере, казалось Наташе) ни времени, ни внимания, ни денег. «Она пичкала Джозефину дорогущей телячьей печенкой и купила ей специальное одеяльце для спанья». Но собачонку никогда не учили, как следует вести себя в доме, и везде было полно ее экскрементов, а Мэрилин никогда не могла собраться с духом и убрать за своей любимицей. Когда Наташа пробовала жаловаться на эту вредную для здоровья грязь, Мэрилин принимала жалкий и несчастный вид: «брови у нее взмывали вверх, плечи опускались, а на лице появлялось выражение тяжкой виновности. Она вообще воспринимала самое минимальное замечание как проявление чрезмерного осуждения». В то же время актриса — и Наташа не могла не обратить на это внимания — невероятно следила за собой, постоянно мыла лицо, чтобы избежать загрязнения пор нежной кожи, подолгу принимала ванны и тратила свои скромные деньги на визиты к дантисту, чтобы лишний раз проверить, не образовалась ли у нее в зубах какая-нибудь мельчайшая дырочка. «Наташа, это ведь мои зубы!» — воскликнула Мэрилин в ответ на вопрос, не слишком ли часто она посещает стоматолога. Тем не менее Наташа ведь души не чаяла в Мэрилин, которая «давала выход моему чувству любви, а будущее виделось нам обеим светлым» — пожалуй, этот оптимизм вряд ли проистекал из тогдашней конкретной ситуации, — и потому она стоически переносила неудобства, причиняемые гостьей, как-то справлялась с Джозефиной, а по ночам работала с Мэрилин над сценическими этюдами. Готовясь к новой роли, которую актриса могла бы внезапно получить в какой-то неведомой киноленте, обе женщины придумали сложную систему знаков, похожих на те, которыми общаются друг с другом при игре в бейсбол тот, кто пробивает мяч и кто ловит его. Если Мэрилин слишком понижала голос, Наташа делала определенный жест; другим движением она информировала актрису о ее неподходящей позе, а еще какой-то сигнал свидетельствовал о том, что Мэрилин была близка к потере внутреннего равновесия и начинала выходить из себя. «Я подавала ей знак, если она повернулась слишком поздно или если данное движение выглядело «пустым», поскольку не мотивировалось правильным суждением о себе и о представляемом персонаже». Упор на надлежащую мотивацию и верные суждения смущал и тревожил Мэрилин, поскольку Наташа требовала от нее интеллектуальных усилий, а это ввергало актрису в состояние легкой паники. Джон Хьюстон никогда не говорил про мотивацию, констатировала Мэрилин, и Джо Манкиевич тоже этого не делал. Но Наташа упорно настаивала, что настоящая актерская игра — если трактовать ее как дело, которым занимаются в Московском художественном театре, — невозможна без значительных интеллектуальных усилий. Мэрилин добросовестно и с усердием подходила ко всем подобным упражнениям, пытаясь понять, какими мотивами руководствуется в своих поступках тот персонаж, роль которого она исполняет, и как-то связать все это с собственным жизненным опытом и переживаниями. Систематическое развитие в себе указанного навыка готовило ее к будущим важным тренировочным упражнениям, а также стало причиной ее многолетних стычек с кинорежиссерами, которые, как правило, были настроены враждебно по отношению к такого рода самонаблюдению. Еще важнее то, что подобный подход к роли оказался для нее попросту неподходящим; Мэрилин и без того была весьма впечатлительной и робкой молодой женщиной, которую неустанно терзали сомнения. На протяжении последующих четырех лет вся та спонтанность, которая необходима для убедительного актерского воплощения образа на экране или на театральных подмостках, по существу подавлялась у Мэрилин чрезмерным анализом собственного «я». Усердно занимаясь учебой дома и на курсах, Мэрилин все-таки находила время, чтобы эпизодически наносить визиты Джо Шенку, но вместе с тем несколько недель пренебрегала Джонни Хайдом. Время от времени она звонила Джонни по телефону, но не навещала его, и это полное отсутствие внимания к страдающему старому любовнику шокировало даже Наташу, которая грозилась, что лично завезет ее в дом на Палм-драйв, если Мэрилин сама не посетит больного Джонни. В ноябре тот занимался делами Мэрилин главным образом по телефону, находясь в постели, к которой его сейчас приковала болезнь сердца. Тем не менее Джонни, предпринимая всевозможные усилия, полагал, что не зря интенсивно занимается делами Мэрилин и открывающимися перед ней возможностями: даже пребывая на смертном одре, он все еще лелеял надежду сделать из нее миссис Хайд. Впрочем, в этот период Мэрилин посвящала свое время и внимание не только Джо Шенку. Изо всех сил стремясь познакомиться с каждым, кто мог бы ей чем-то помочь, она отправилась в легендарную аптеку Швеба, расположенную на бульваре Сансет, 9024, чтобы встретиться там с репортером Сиднеем Сколски, давно занимавшимся освещением всяческих кинематографических событий. Будучи ростом лишь немногим более ста пятидесяти сантиметров, Сколски являл собой умного, образованного и энергичного мужчину с русско-еврейской родословной, обладавшего нечастым даром распознавать таланты; иными словами, он во многом напоминал Джонни Хайда. Сколски родился в 1905 году, в двадцатые годы работал пресс-агентом в Нью-Йорке, был, в частности, импресарио у Эрла Кэрролла, для которого придумал знаменитый девиз, висевший над входом в его ночной клуб: «Через эти двери проходят самые красивые женщины в мире». Потом Сколски стал журналистом, занимающимся вопросами разнообразных видов увеселений и досуга, — вначале он писал для газеты «Нью-Йорк дейли ньюс», затем для газетного синдиката Уильяма Рэндолфа Херста, который, в частности, ухватывал «Нью-Йорк пост» и «Голливуд ситизен ньюс». Как житель Лос-Анджелеса и журналист, занимающийся американским кинематографом, он придумал и ввел в обращение хитрый и ныне уже забытый термин «суперфотоид» для описания мужского эквивалента фотографии симпатичной девицы, изобрел «частный показ» и подсказал идею организации закрытых просмотров кинофильмов для прессы перед их публичными премьерами. «У него была склонность навязывать свое общество белокурым дамам, скажем, Бэтти Грейбл, Кэрол Ломбард и Лане Тернер, которую он называл «супербюст», — вспоминает дочь Сиднея Сколски, Стэффи Сидней Сплэвер. Колонка голливудских новостей, которую вел Сколски, была намного богаче рубрик Луэллы Парсонс или Хедди Хоппера, поскольку в ней читателям регулярно сообщалась доверительная и даже конфиденциальная информация о разных технических и финансовых вопросах, связанных с производством фильмов, а не только сочные и аппетитные сплетни о жизни и любовных похождениях знаменитых актрис и актеров. Ипохондрик, боявшийся всего на свете, начиная от собак и кошек и кончая плаванием, Сколски страдал также загадочными приступами депрессии. «Мэрилин нашла в моем отце родственную душу, — добавляла Стэффи. — Оба они напоминали перепуганных детей, оба они были куда умнее, чем им самим казалось, и, кроме того, Мэрилин вообще питала явную слабость к относившимся к ней по-отцовски еврейским интеллигентам». Сколски, ставший впоследствии кинопродюсером (к примеру, таких лент, как «История Джолсона» и «История Эдди Кантора») и всегда пользовавшийся огромным влиянием на журналистов, которые крутились около киностудий, был живописным эксцентриком и имел в то время удобный офис в мезонине у Швеба; оттуда он наблюдал сцены, разыгрывающиеся внизу, и видел, как входят и выходят знаменитые и совершенно неизвестные клиенты, точно так же как Флоренц Зигфелд приглядывался к сцене прямо из своего кабинета, находившегося в башне над зданием театра. Причина размещения Сиднея Сколски в помещении аптеки была простой: Швеб потихоньку снабжал своего постояльца, заядлого любителя принимать разные лекарства, всевозможными препаратами, пробные образцы которых Сколски должен был или просто хотел достать. В пятидесятые годы наркотики, которые позднее стали считаться опасным и вредным пристрастием, были намного более доступны, нежели в последующий период. Тогда страшная цена, которую приходится платить за их долговременное употребление, еще не была по-настоящему известна, отсутствовали также (появившиеся позже) суровые правительственные распоряжения, запрещавшие или сильно ограничивавшие распространение опасных барбитуратов, амфетаминов и прочих наркотических веществ. У Швеба Сколски получал прессу и вел разговоры по телефону, а поскольку вождение автомобиля занимало в списке его фобий почетное первое место, ему приходилось (впрочем, без особых затруднений) отыскивать какого-либо знакомого, который повозил бы его по городу. Широко известен факт, что среди его «шоферов» фигурировала звезда такого масштаба, как Марлен Дитрих, которая верно оценивала весомость дружбы с Сиднеем Сколски. Если Сколски не раскатывал по городу и не занимался тестированием на себе новых медицинских рецептур, то его можно было найти в любимой им студии «XX век — Фокс», где Сиднею удавалось организовывать себе бесплатные ленчи, а также стрижку волос и где он относил к кругу своих поверенных многих самых старых журналистов из числа сотрудничавших с «Фоксом», в том числе Гарри Брэнда и Роя Крафта. «Думаешь, моя фотография появится когда-нибудь в каком-либо из этих журналов?» — робко и конфузливо спросила однажды Мэрилин у Сиднея в его пристанище у Швеба. Сколски знал, что это невозможно, но он нутром почувствовал ее чистосердечность и увидел скрывающуюся за этим трогательную восприимчивость к ударам. «С этого мгновения мы стали друзьями, — написал Сколски через много лет после ее смерти. — Мэрилин всегда искала совета, [хотя] она была гораздо умнее, чем старалась показать. Она отнюдь не принадлежала к числу рядовых молодых актрисок с роскошными белокурыми волосами, которых можно встретить около любой сколь-нибудь крупной киностудии... Оказалось, что это милое, деликатное и беспомощное создание. Почти каждый хотел ей помочь. В этой беспомощности Мэрилин коренилась ее самая большая сила».

страницы

01 - 02 - 03 - 04 - 05 - 06 - 07 - 08 - 09 - 10 - 11 - 12 - 13 - 14 - 15 - 16 - 17 - 18 - 19 - 20 - 21 - 22 - 23 - 24 - 25 - 26 - 27 - 28 - 29 - 30 -
31 - 32 - 33 - 34 - 35 - 36 - 37 - 38 - 39 - 40 - 41 - 42 - 43 - 44 - 45 - 46 - 47 - 48 - 49 - 50 - 51 - 52 - 53 - 54 - 55 - 56 - 57 - 58 - 59 - 60 -
61 - 62 - 63 - 64 - 65 - 66 - 67 - 68 - 69 - 70 - 71 - 72 - 73 - 74 - 75 - 76 - 77 - 78 - 79 - 80 - 81 - 82 - 83 - 84 - 85 - 86 - 87 - 88 - 89 - 90 -
91 - 92 - 93 - 94 - 95 - 96 - 97 - 98 - 99 - 100 -