| главная | ссылки | контакты | гостевая | ENGLISH | FRANÇAIS


Мэрилин Монро / Marilyn Monroe
содержание

Примерно в то же самое время, по словам Питера Леонарди, одного из тех, кто стал сотрудничать с Мэрилин гораздо позднее, Хайд усиленно уговаривал Мэрилин подвергнуться операции по наложению лигатуры, или, иначе говоря, перевязыванию труб яйцеводов. «Джонни Хайд отлично знал, что девушкам из Голливуда очень часто приходится отправляться с кем-либо в постель, — утверждал Питер Леонарди, друг Мэрилин и ее личный помощник. — Это происходило перед появлением [общедоступных противозачаточных] таблеток, и он просто не хотел, чтобы Мэрилин оказалась обремененной детьми». Молодая женщина сначала согласилась на эту процедуру, но позднее переменила мнение. «Никогда она этого не делала, — заявил в свое время доктор Леон Крон, ее гинеколог. — Да и сплетни о том, что Мэрилин Монро много раз прерывала беременность, попросту смешны. Она не делала этого ни единого раза. Дважды у нее случался выкидыш, и один раз имела место беременность, которая оказалась внематочной и потребовала немедленного прерывания. Однако она никогда не делала аборт по собственной воле». Достигнув двадцати двух лет, Мэрилин страстно жаждала и профессионального успеха, и честной, достойной жизни. «Он готов был стать моим агентом, невзирая на то, что единственной более или менее теплой верхней одеждой, имевшейся тогда в моем гардеробе, было поношенное пальто с воротничком, — вспоминала Мэрилин в статье Джейн Корвин «Сирота в горностаях», опубликованной журналом «Фотоплей», — а на пробы и репетиции я ходила без чулок еще до того, как это вошло в моду, потому что не могла себе позволить даже единственную приличную пару... [Джонни] приучил меня читать хорошие книги и слушать хорошую музыку, около него я снова выучилась разговаривать. С детства мне казалось, что если я не буду произносить ни словечка, то никто не сможет ни в чем обвинить меня». Привыкнув к принятым в Голливуде способам взаимообмена услугами, она искала признания и одобрения у тех, кому могла бы понравиться. Что касается Хайда, то Мэрилин считала, что счастье этого человека зависит — по причине его физической слабости — исключительно от нее. Она отвечала его порывам инстинктивно, руководствуясь при этом самыми что ни на есть благородными побуждениями, и удовлетворяла его сексуальные пожелания, хотя сама не находила в этом ни удовольствия, ни удовлетворения. «Я знала, что никто не способен помочь мне так, как Джонни Хард, — исповедалась она как-то Наташе. — Но, помимо этого, мне было жаль его; ведь он просто помешался на мне. Я никогда его не обманывала и не видела ничего плохого в том, что позволяю ему любить себя. Секс много значил для него, но не для меня». Таких чувств не могла бы питать толстокожая девица, норовящая только использовать мужчину ради собственной выгоды. Точно так же, как это бывает во многих других запутанных связях, в их романе не было недостатка в неприятных и опасных моментах, которые вытекали из диаметрально противоположных ожиданий и планов на будущее, имевшихся у каждого из любовников. Мэрилин на протяжении года с лишним была абсолютно верна Джонни, пренебрегая при этом многократными предложениями как со стороны весьма влиятельного Джо Шенка, так и куда более привлекательного Фреда Карджера, который по зрелом размышлении сменил точку зрения и явно стал проявлять ревность. Невзирая на верность Мэрилин, Джонни, по словам Элиа Казана, называл ее «пустой башкой» — это была его любимая формулировка применительно к скудоумным девицам легкого поведения, точно так же как почти обо всех женщинах он выражался «шлюшки и наивные простофили». Хайд, как и Карджер, мог безнаказанно оскорблять и обижать Мэрилин, поскольку его негативная оценка не противоречила ее комплексу неполноценности. Все эти сложные реакции напрямую связаны с ее работой фотомодели, манекенщицы и актрисы. На протяжении многих лет, проведенных в качестве Нормы Джин с Болендерами, Глэдис, Грейс Мак-Ки и Джимом Доухерти, от Мэрилин постоянно требовалось соответствовать ожиданиям других людей, причем до такой степени, что ее собственные желания и естественное развитие индивидуальности девушки, ее поведение и внешний облик формировались другими людьми. Карджер заплатил за стоматологический аппарат, поскольку ему не нравился прикус Мэрилин; Хайд пошел еще дальше. Он позаботился о том, чтобы хирург-косметолог из Беверли-Хилс по имени Майкл Гардин удалил ей с кончика носа небольшой хрящеватый бугорок и установил в челюсть, под нижние десны, силиконовый протез в форме полумесяца с целью придать лицу более мягкие очертания. Именно эти операции повлияли на смену внешнего вида актрисы в кинофильмах, снятых после 1949 года. Улучшение собственной внешности было для нее совершенно естественным занятием: ведь Мэрилин все время готовилась нравиться другим и никак не могла дождаться признания и похвал, которых она так упорно добивалась, обольстительно и кокетливо улыбаясь на фотографиях и работая над завоеванием положения кинозвезды. Рассчитывая на сексапильность Мэрилин, Джонни Хайд немедленно представил свою новую пассию независимому продюсеру Лестеру Коуэну, который инвестировал часть денег Мэри Пикфорд в фарс, снимавшийся братьями Маркс. Фильм «Люби счастливо» был закончен в феврале 1949 года; в нем нашлась небольшая, придуманная на ходу роль для Мэрилин. Она была здесь простым приложением к братьям Маркс, кинофильмы которых представляли собой безумный импровизированный коктейль самых разнообразных идей. Подозрительный Гручо со своими вечно вытаращенными глазами играл роль частного детектива. Он слышит стук в дверь и отпирает ее, чтобы впустить Мэрилин, а та, вырядившись в платье с открытыми плечами, которое переливается всеми цветами радуги, входит в его кабинет, чувственно двигая телесами.

— Чем могу служить? — спрашивает у нее Гручо и поворачивается к публике, чтобы добавить: — Какой дурацкий вопрос! Положив ему руку на плечо жестом соблазнительницы, Мэрилин мурлычет:

— Мистер Груньон, я хочу, чтобы вы мне помогли.

— А в чем, собственно, проблема? — спрашивает Гручо, заговорщически подмигивая зрителям, кося глазами и одновременно поднимая густые брови. Мэрилин, удаляясь от него за пределы кадра, отвечает: — Какие-то мужчины постоянно преследуют меня.

— В самом деле? — Гручо произносит эти слова, глядя на ее удаляющуюся фигуру. — Не пойму, почему бы это! — Конец сцены. «Удивительное дело, — комментировал Гручо прессе свои впечатления после завершения съемок. — Это Мэй Уэст, Теда Бара и Бо Пип в одном лице!» За полдня работы Мэрилин заплатили пятьсот долларов плюс дополнительные триста за рекламные фотоснимки. Свыше половины этой суммы она немедля потратила на подарки для женщин из семьи Карджеров и на золотой перстень для самого Фреда. Послала она сувенир и Кэрроллам, которые вскоре после этого, узнав о ее связи с Джонни Хайдом, справедливо решили, что от них уже не требуется производить дальнейшие траты на Мэрилин. Весной 1949 года они перестали субсидировать Мэрилин, когда та сообщила супругам, что предназначает свои (а точнее, их) карманные деньги на своевременное погашение ссуды, связанное с приобретением автомобиля. Фильм «Люби счастливо» был для Мэрилин четвертым. Но, несмотря на двухлетнюю практику в студии и годичное обучение у Наташи, ее карьера зашла в тупик, а достижение положения кинозвезды казалось весьма отдаленной, а быть может, и вообще нереальной целью. Никто, кроме Джонни и Наташи, заменявших Мэрилин родителей, взяв тем самым на себя роль Кэрроллов, не уделял ей особого внимания. Невзирая на негативные последствия ее театральных упражнений с Наташей, нельзя недооценивать духовного воздействия этого педагога, поскольку Лайтесс — равно как и Джонни — углубили в Мэрилин любовь к русской культуре и литературе, а также развили в ней те интересы, которые в этой записной красотке впервые пробудила «Лаборатория актеров». Подход Наташи был более академическим, нежели у Джонни, однако после пары-другой стаканчиков виски он также не уставал рассказывать о великих русских писателях и декламировать отрывки из Пушкина и Леонида Андреева. В тот год Мэрилин перепахала антологии российской поэзии. «Я начинала видеть для нее какие-то перспективы, — написала тогда Наташа. — Ей недоставало самодисциплины, она была ленивой, но я держала ее на коротком поводке. Если она приходила на урок неподготовленной, я злилась. Я ругала и обзывала ее. словно воспитывала собственную дочь. А Мэрилин при этом смотрела на меня так, как если бы чувствовала себя жертвой низкого предательства». Мэрилин никогда не могла понять столкновения воли и принципов, наблюдавшегося в Наташе — высокообразованной, но суровой, щедрой, но деспотичной, — поскольку сама Мэрилин, всегда алчущая одобрения и положительной оценки, болезненно относилась к критике. И если она и отдавала себе отчет в неудовольствии Наташи, порождаемом растущей зависимостью актрисы от Джонни, то в указанное время Мэрилин этого никак не проявляла. «Наташа завистливым и ревнивым взглядом смотрела на каждого, кто был мне близок», — так звучал через несколько лет ее лаконичный комментарий; никаких деталей она при этом не приводила. Первые месяцы 1949 года актриса провела с Джонни (если это было ему на руку) и с Наташей (если это отвечало намерениям Мэрилин); при этом казалось, что все другие люди не играют в ее жизни никакой роли и что она не поддерживает никаких контактов с давними знакомыми. Наташа откорректировала речь Мэрилин и ее манеру двигаться, а Джонни расширил ее идеологические и политические горизонты. Его рассказы о последних днях русского царя Николая II, о драматизме революции 1917 года, а также вера в то, что в сердцевине коммунизма еще продолжает тлеть какая-то надежда, придали Мэрилин определенную политическую ориентацию. «Все это интриговало ее, — утверждает Наташа, — и постепенно она начала перенимать его политические симпатии», которые передавались ей, как представляется, только в эпизодических беседах, выражавших как врожденную любовь Джонни к России, так и его приверженность демократии. Однако превыше всего Мэрилин ценила в Джонни то, что он становился на защиту людей отвергнутых, бедных и лишенных всяких прав. Этот либерализм затрагивал чувствительную струну в натуре Мэрилин, склонной сочувствовать униженным и оскорбленным; частично это, пожалуй, было вызвано ее личным жизненным опытом. Искусство, формирующее общественное сознание, о котором она узнала в «Лаборатории актеров», литературная культура, страстно пропагандируемая мелодраматической Наташей, а также слегка приправленный алкоголем романтизм Джонни Хайда, находивший выражение в его любви к старой России, но одновременно и в твердой убежденности, что там необходимы реформы, — все это вовлечение в русскую душу глубоко тронуло Мэрилин. Как рассказывала Наташа, ее ученица часто читала какой-нибудь рассказ Толстого, одновременно слушая сюиту из балета П. И. Чайковского «Щелкунчик». Каким бы странным ни выглядело для кого-то подобное сочетание, никто не может осудить актрису за желание целиком и полностью погрузиться в ту культуру, которая начала ее привлекать и затягивать.

страницы

01 - 02 - 03 - 04 - 05 - 06 - 07 - 08 - 09 - 10 - 11 - 12 - 13 - 14 - 15 - 16 - 17 - 18 - 19 - 20 - 21 - 22 - 23 - 24 - 25 - 26 - 27 - 28 - 29 - 30 -
31 - 32 - 33 - 34 - 35 - 36 - 37 - 38 - 39 - 40 - 41 - 42 - 43 - 44 - 45 - 46 - 47 - 48 - 49 - 50 - 51 - 52 - 53 - 54 - 55 - 56 - 57 - 58 - 59 - 60 -
61 - 62 - 63 - 64 - 65 - 66 - 67 - 68 - 69 - 70 - 71 - 72 - 73 - 74 - 75 - 76 - 77 - 78 - 79 - 80 - 81 - 82 - 83 - 84 - 85 - 86 - 87 - 88 - 89 - 90 -
91 - 92 - 93 - 94 - 95 - 96 - 97 - 98 - 99 - 100 -