| главная | ссылки | контакты | гостевая | ENGLISH | FRANÇAIS


Мэрилин Монро / Marilyn Monroe
содержание

В начале 1927 года у Деллы внезапно разболелось сердце и, кроме того, она стала подверженной частым инфекциям верхних дыхательных путей. Ухаживала за ней Глэдис, которая, невзирая на необходимость каждый день подолгу добираться трамваем на работу, на все это время переехала к матери. Поздней осенью Делла была уже в фатальном состоянии. Она испытывала огромные трудности с дыханием, порожденные прогрессирующей болезнью, и это вызывало у нее острую депрессию. Лекарства приносили лишь непродолжительное облегчение, причем, как это бывает с большинством пациентов, страдающих сердечно-легочной недостаточностью, эти светлые полосы заболевания заполнялись приятными грезами и минутами легкой задумчивости, которые порой перемежались случавшимися иногда периодами настоящей эйфории. Когда Глэдис отправлялась на работу, Делла, вся заплаканная, могла спрятаться в комнате и не высовываться оттуда, но зато вечером дочь заставала мать в веселом настроении готовящей ужин. Совершенно естественно, что в подобных обстоятельствах Глэдис возвращалась мыслями к непредсказуемому поведению своего отца в период, когда тот начинал погружаться в болезнь. В семейных документах сохранились определенные доказательства в пользу того, что на исходе весны 1927 года у Деллы случился апоплексический удар, что могло явиться дополнительной причиной наблюдавшихся у нее перед этим поразительных перепадов настроения и отношения к жизни. К концу июля Делла была убеждена в близости смерти, и волны мучивших ее воспоминаний, которые все время накатывали на нее, смешивались с галлюцинациями: она рассказала Глэдис, что ее престарелые родители, Тилфорд и Дженни Хоген, помирились и вот-вот придут сюда, чтобы спасти ее и забрать домой, на ферму. На следующее утро Делла утверждала, что Чарлз Грейнджер (уже давным-давно отсутствовавший в ее жизни) в темноте неслышно прокрался в ее комнату, скользнул под одеяло и страстно любил ее всю ночь напролет. Вскоре после этого Делла с огромными трудностями выбралась из дома и пошла к Болендерам повидать внучку. Она долго стучалась в их двери, а потом, обозлившись, что там нет никого, кто мог бы отпереть и впустить ее внутрь, выбила локтем дверное стекло — «без всякого известного мне повода, — заметила в этой связи Ида, добавив: — Мы вызвали полицию». 4 августа 1927 года Делла с острым воспалением сердечной мышцы (более известным под названием миокардита) была доставлена в штатную больницу в Норуолке. 23 августа, после девятнадцати дней тяжких мучений она умерла в возрасте пятидесяти одного года. В свидетельстве о смерти к качестве причины печального исхода приведен просто острый миокардит и добавлено, что пациентка страдала «атипичным маниакально-депрессивным психозом». Этот последний термин был с медицинской точки зрения неточен, особенно в тот период, а присовокупили его только потому, что Глэдис в разговоре с больничным врачом подчеркнула: в течение нескольких последних недель перед поступлением в больницу настроение и поведение ее матери менялось так, что их трудно было прогнозировать. Факт таков, что на самом деле для оказания реальной помощи тяжелобольной сердечнице Делле было сделано очень немногое. Она обращалась к врачам всего три или четыре раза и часто забывала о дозировке и времени приема прописанных ей лекарств. Поэтому дежурный врач, оформляя на следующий день после кончины Деллы свидетельство о ее смерти, и добавил туда заключение о ее «психозе» — действуя не из объективных соображений, а исключительно на основании мнения Глэдис по поводу состояния психики ее матери. В составе больничной документации, имеющей отношение к заболеванию Деллы, нет никаких упоминаний о проведении психиатрического обследования или даже о визите к невропатологу. Делла Мопро (так она фигурирует в истории болезни) умерла от болезни сердца, которая из-за недостаточного кровоснабжения мозга временами вызывала у нее определенные психические отклонения. Точно так же, как и в случае ее мужа, Отиса Монро, нет реальных и веских доводов в пользу того, что Делла была умалишенной. Но Глэдис I нердо поверила в миф о психической болезни, бытующей в их семье: после похорон Деллы она впала в отчаяние и целых несколько недель была не в состоянии ходить на работу. Замкнувшись в домике матери, она размышляла над тем, что оставила после себя Делла; в конце концов Глэдис покинула материнский дом, приняв решение проча и, его. Собравшись наконец с силами, Глэдис перебрали, обратно в Голливуд, где работала сразу на двух киностудиях, в том числе во время уик-эндов.

Хотя имелись различные причины для того, чтобы часто произносить всякие сочувственные слова по поводу жизни Нормы Джин, правда состоит в том, что (в противоположность более поздним публичным сообщениям) годы, проведенные ею в семье Болендеров, в принципе были спокойными — опекуны удовлетворяли ее материальные потребности, и нет никаких доказательств того, чтобы ее унижали или подвергали издевательствам. Зато она была единственным ребенком, который оставался в этом доме так долго: на воспитание к Болендерам за время ее пребывания поступило более дюжины других детей, которые успели пожить там и уехать дальше либо вернуться в собственные семьи. «Вопреки тому, что рассказывалось позднее, — утверждает первый муж Нормы Джин, — ей никогда не пришлось столкнуться с настоящей нищетой, она никогда не ходила голой и босой, и, насколько мне известно, у нее всегда было что поесть». Складывается впечатление, будто после того, как она сделала карьеру, ей «отчаянно понадобилась какая-нибудь душещипательная семейная повесть о бедности и голоде... [в то время как] правда заключается в том, что она выросла и воспитывалась в небольшом, но удобном домике, который был обставлен и оборудован вполне по-современному, если даже не сказать роскошно». В квартире Болендеров стоял, к примеру, и старый рояль, впрочем, исковерканный и раздрызганный; он использовался главным образом для аккомпанемента гимнам, которые распевали задушевные друзья Иды из круга прихожан ее церкви. Имелись также в доме и игрушки, и книги, а еще — специальная маленькая комната, где могли переночевать родители, приехавшие навестить своего ребенка. Однако Норма Джин была наверняка сломана психически и эмоционально, живя в условиях постоянного стресса, который был связан с ее неопределенной самоидентификацией, а также с тем, что девочка не знала, когда и почему ее мать внезапно явится, чтобы затем столь же внезапно исчезнуть. Глэдис, приезжая проведать дочку, обычно забирала девочку с собой на длительную прогулку, экскурсию или же пикник. Тогда они вместе ехали трамваем линии «Пасифик электрик» на Сансет-Бич — хорошо известный сейчас телезрителям всего мира «пляж заходящего солнца»; или же они делали несколько пересадок и отправлялись в путешествие на Юг, чтобы посетить фабрику художественного стекла в Торрансе; или, недолго думая, просто катались себе и катались из одной приморской местности в другую, останавливаясь в Редонцо, Хермосе или на лос-анджелесском Манхэттене, чтобы перекусить либо съесть мороженое. В самых ранних воспоминаниях Нормы Джин сохранилась площадь Св. Марка I! Венеции (просьба не путать с итальянской) — на углу улицы, ведущей в Уиндуорд, и океанской набережной с променадом, — где (и тогда, и десятки лет спустя) местные жители и приезжие туристы делали покупки, а колоритная, живописная толпа переливалась на пляж и обратно. Глэдис как-то купила девочке маленький зонтик в потеку, который она хранила потом много лет; а еще Норма Джин обожала глазеть на мимов, жонглеров и пожирателей огня, которые выступали на площади. Мать с ючерью часто ездили миниатюрной венецианской железной дорогой в Уиндуорд и гуляли вдоль каналов, где Глэис показывала малышке места субботних встреч Дугласа Фэрбенкса и Мэри Пикфорд, Гарольда Ллойда или Уильяма С. Харта. Но такие счастливые уик-энды случались необычайно редко, поскольку Глэдис все более ограничивала частоту и продолжительность визитов к дочери. «Мать всегда вовремя платила за ее содержание», — вспоминала добавляя, что «Норма Джин никогда не была неухоженной замарашкой, девочка всегда ходила нарядно одетой». Но Глэдис стала теперь в первую очередь некой гаинственной гостьей, которая нерегулярно и в самой минимальной степени принимала участие в жизни маленькой Нормы Джин. Девочка очутилась в неприятной ситуации, потому что у других детей был человек, которого они могли назвать мамой или папой. «Как-то утром я крикнула [Иде] «мама», а она мне ответила: «Не зови меня так, я не твоя мама. Говори мне тетя Ида». Тогда я показала пальцем на ее мужа, сказав: «Зато он — мой папа!», на что та ответила односложным «нет»». Впоследствии, по утверждению одного близкого друга актрисы, Руперта Аллана, она «дискутировала о своем отце чаще, нежели о ком-либо другом из ее прошлого. Мать тоже вспоминалась, но без особых чувств. Зато ей чрезвычайно не хватало отца, хотя она была достаточно разумной, чтобы остерегаться всякого, кто был готов создать ей некий суррогат родителя». Ида Болендер поступила совершенно правильно, ответив Норме в соответствии с истиной. Другое дело, что в тональности ее голоса и в поведении, пожалуй, отсутствовало то утешающее и успокаивающее объяснение, которое избавило бы малышку от смущения, а также от убежденности в том, что в определенном смысле она существенно отличается от других детей. В возрасте двух или трех лет Норма Джин была не в состоянии понять спорадические приезды и отъезды женщины, которую ей велели называть мамой. «Приезжала она нечасто, — сказала Норма по этому поводу позже. — И была для меня просто женщиной с красными волосами». Визиты Глэдис означали хорошее развлечение, появление нежданного гостя и так далее, но главную роль в первые годы жизни Нормы Джин играли, несомненно, Болендеры, и в вопросах поведения, религии и морали именно они располагали решающим голосом. «Ходить в кино — грех», — вспоминала Норма Джин одну из заповедей Болендеров. «А если конец света случится в тот момент, когда ты будешь сидеть в кино, — предостерегала ее Ида, — знаешь, что тогда с тобой будет? Сгоришь вместе со всеми этими испорченными, пропащими людьми. Мы ходим в церковь, а не в кино». Резкое расхождение между взглядами Глэдис и супругов Болендер не могло не вызвать у девочки серьезную дезориентацию в оценке надлежащего поведения, а также в установлении критериев добра и зла. Невзирая на то, была она дезориентирована или нет, на фотографиях, относящихся к этим первым нескольким годам жизни, Норма Джин выглядит милой девчушкой со светло-пепельными волосами, обаятельной улыбкой и голубовато-зелеными яркими глазами. Впрочем, она всегда вспоминала, что в доме Болендеров «никто и никогда не назвал меня симпатичной». Искренняя, скромная и напрочь лишенная чувства юмора Ида не признавала похвал такого рода, питая убеждение, что красота может оказаться даже опасной. Хотя эта женщина жила в бурлящем жизнью и вполне современном районе Лос-Анджелеса, она на пару с Альбертом вполне могла бы позировать Гранту Вуду для его известного полотна «Американская готика». Излюбленным компаньоном Нормы Джин в играх и забавах был приблудный песик, которого она принесла домой и назвала Типпи. Приемные родители разрешили ей держать щенка при условии, что она сама будет им заниматься, и девочку обычно видели в обществе верного Типпи, который тащился в двух шагах позади нее. В принципе Болендеров совершенно не тянуло к земным развлечениям; во главу угла они всегда ставили моральные и религиозные обязанности. Церковь, которую они посещали (ее здание оказалась разрушенным до основания известным землетрясением 1933 года), была средоточием их жизни, а тем самым и жизни детей, отданных им иод опеку.

страницы

01 - 02 - 03 - 04 - 05 - 06 - 07 - 08 - 09 - 10 - 11 - 12 - 13 - 14 - 15 - 16 - 17 - 18 - 19 - 20 - 21 - 22 - 23 - 24 - 25 - 26 - 27 - 28 - 29 - 30 -
31 - 32 - 33 - 34 - 35 - 36 - 37 - 38 - 39 - 40 - 41 - 42 - 43 - 44 - 45 - 46 - 47 - 48 - 49 - 50 - 51 - 52 - 53 - 54 - 55 - 56 - 57 - 58 - 59 - 60 -
61 - 62 - 63 - 64 - 65 - 66 - 67 - 68 - 69 - 70 - 71 - 72 - 73 - 74 - 75 - 76 - 77 - 78 - 79 - 80 - 81 - 82 - 83 - 84 - 85 - 86 - 87 - 88 - 89 - 90 -
91 - 92 - 93 - 94 - 95 - 96 - 97 - 98 - 99 - 100 -